Телефон замурлыкал, когда я, уже выгулявший Рыжку, мрачно рассматривал бок чайника. Чайник был сплошь заляпан кляксами застарелого жира и собирался закипать, а весеннее солнце светило в окно радостно и назойливо, высвечивая всю мою холостяцкую грязь.

- Привет рано встающим, - солнечно заявил Лешка.

- Взаимно, - буркнул я.

- На работу?

Я промолчал в ответ, выуживая из холодильника кусок вареной колбасы, - чего, мол, звонишь-то?

- Зайди сегодня вечером к коке, - попросил он. – Я обещал, но мне некогда будет.

Я снова помолчал, давая ему прочувствовать мой скептицизм. Какое такое у него вечером дело – он говорить явно не собирался. А дела у него самые разнообразные.

- Ладно.

Кока – это крестная. Когда мать, на моей памяти никогда не соблюдавшая никаких церковных обрядов, решила отчего-то нас окрестить, ее сестру записали в поручители, и она, сестра, призвала называть нас кокой. Где-то она выискала это словечко. Мама в разговоре с нами не признавала ни «теть», ни «кок», но нам, мелким, «кока» понравилась. И осталась кокой. Лешка зовет ее так даже при чужих, и не смущается.

- Да, Мишка, - спохватился Леха. – Ты какое кино вчера смотрел?

- Старое, - объяснил я.

- А-а, - протянул Лешка и отключился.

Смотрел я «Весну», из-за Раневской. Лешка вообще не понимает, как такое можно смотреть, хотя у нас очень мало различий во вкусах, как и положено близнецам. Но Лешка каждый раз верит, что с таким интересом я смотрел что-то стоящее.

Утро за окном давно взяло свое, и дом проснулся. Большинство соседей уже ушли, общий фон был сдержан, деловит и равнодушен, как рокот автомобилей во дворе. Только сверху просачивался тон семейной ссоры, привычный, как застарелая зубная боль – он усиливался вместе с голосами, переходящими на крик. В перекрытиях между этажами обычно имеются плохо замазанные дыры. Я заторопился уйти из кухни, чуть не разбил чашку и забрызгал брюки чаем.

Подошла Рыжка – посочувствовать. Только животные чувствуют так всецело. Иногда люди спрашивают Лешку, почему он не работает с животными. Меня не спрашивают, я  никому не говорю о своей ненормальности.

Эмпатия.

Воспетая фантастами тепепатия так и остается их, фантастов, собственностью, да еще, может быть, шарлатанов. Другое дело эмпатия (Лешка, дурачась, говорит энпатия, или ка-, тэ-, бэ-патия.) – нормальная для каждого из нас способность понять другого человека через сопереживание, термин придумали психологи. А вот если нормальное в общем-то свойство количественно зашкаливает – это уже болезнь.

Если я говорю это при Лешке, вслух он ничего не отвечает. Хотел бы я улавливать только мысли, забранные в слова.

Я помню, как это у меня началось. Отчетливо помню день, полный умиротворения,  любовно созданного в новой квартире уюта и запаха домашнего печенья. Солнечный свет, теплый от розово-оранжево-коричневых занавесок, мягко играл на стекле шкафа и на боках яблок в тарелке на столе. Я забрался на стул, дотянулся до яблок, отчего тарелка чуть не перевернулась. Достал одно из них и надкусил, остро и чудесно пахнущее.

Тогда теплый свет стал ослепительным, а мир судорожно сжался в точку.

Самое ужасное было то, что для других, за пределами моего судорожного страха мир остался теплым и душистым. Я слышал, как родители в соседней комнате продолжают что-то весело обсуждать, как они радуются отдыху и озабочены  легкой, ненастоящей заботой. А я не мог ни вздохнуть, ни крикнуть.

Меня спас Лешка. Он возник в комнате и заорал так пронзительно, что перепуганные родители моментально оказались с ним рядом, но довольно быстро сообразили, что неладно со мной. Меня трясли, переворачивали и хлопали, и проклятый кусок яблока выскочил из моего горла.

Я где-то слышал, что эмпатия присуща всем младенцам. Подобно младенческому обаянию, она помогает детям выжить. Потом люди теряют эту способность, не успев осознать, забывают, как они чувствовали в детстве, а я не забыл и сохранил проклятую способность в полной мере. Может быть, из-за того случая. И Лешка тоже – из-за меня.

Позже был момент, когда мама догадалась о моей странности. Я ворвался к ней в ванную, дверь была только прикрыта. Ей было неприятно, что я увидел ее голой, но это ерунда. Как-то она поняла, что я чувствую ее смятение, и это мое понимание смутило ее гораздо больше. Маме неприятно, что я ее понимаю! Момент был похож на тот глоток страха из-за удушающего куска яблока, когда мир свернулся в точку. И опять меня спас Лешка. Он потянул меня одной рукой, успев другой погладить маму, которая успела при всей своей растерянности завернуться в халат. И сказал: «Пошли  машину делать».

Брат с тех пор так и нянчится со мной. А я редко чувствую, что действительно нужен ему. Наверно, в последний раз это было в день похорон родителей, погибших в банальной, поганой автокатастрофе. Мы сидели, прижавшись друг к дружке, в соседкиной квартире, и выматывающее хлопанье дверей и шарканье ног за стеной отодвинулись, отступили даже  голоса, полные глубокой или фальшивой скорби, отступили и оставили нас вдвоем.

Нам повезло, что у нас была кока. У нее никогда не было своих детей и мужа, но дело не в этом, нас она всегда любила.  

Закрыв собственную дверь, я прислушался к соседней – там было безрадостное, старческое, но спокойствие. Можно идти.

Я езжу на метро, с тех пор, как грохнулась моя Лада, а я избавился от сомнительной радости обдавать пешеходов водой из луж. К слову сказать, фон толпы, набитой в переполненный вагон, очень мало отличается от фона автомобильной пробки  – и пусть снобы, которые пешком не могут дойти до помойки, думают на это, что хотят.

Там, где приходится идти пешком, я выбираю знакомые, проторенные маршруты и предпочитаю густую толпу пустым улицам, в толпе острые тона нивелируются. Я и сегодня шел, обходя и сталкиваясь с озадаченными людьми, с расстроенными или раздраженными людьми, с людьми довольными или беззаботными, с людьми, у которых болела голова или иногда зубы. Шел себе в толпе  безразличных, отрешенных, одиноких, тупых, пока не решил срезать угол полупустым двором. И вдобавок пошел под самой стеной хрущевки самого облезлого вида, оттого что дальше от стены и ближе к помойке валялось слишком много всякой всячины, от использованных женских тампонов до дохлых крыс.

Тут меня и накрыло  - прямым попаданием, из низкого окна первого этажа. Бешенство, которое человек не контролирует – с приглушенными возгласами.  Ужас и боль слабого существа – с ударами. Ребенок?

Надо было уйти не останавливаясь. Но дверь подъезда не запиралась (таких домов уже не и осталось почти), и я зачем-то туда полез. Дверь, ведущая в квартиру, оказалась железной, с щелями между дверью и рамой, в щели виднелась вторая, внутренняя дверь – она пропускала звук, как фанерная. Я тупо и гулко колотился в железную, с рыжим  ржавым налетом, дверь, но человек внутри не хотел меня слышать.

- Ах, ты так еще!

Нет, не ребенок. Животное.

И сразу же (значит, все-таки есть и ребенок):

- Папочка! Отпусти его, не надо!

Долго я не выдержал. Когда я вернулся в мир, кот, небольшой, кошачий подросток, валялся тут же, на площадке холодного вонючего подъезда – не молодое изящное животное, а окровавленный, загаженный снизу комок слипшейся шерсти.

Потом была теплая рука на плече.

- Хватит, поднимайся.

Я поднялся, моргая. Если не чувствуешь, то уж заодно не видишь и не слышишь. Я не сразу рассмотрел девочку, которая говорила Лешке:

- Папа его домой теперь не пустит. Барсик его поцарапал…

- Ничего, не переживай за Барсика. Держи-ка, - Лешка сунул кота мне в руки. – Мог бы уже и повзрослеть.

Мне сейчас не до споров. И не стыдно. Кот прижался ко мне носом, пачкая джемпер розовой жидкостью – почему-то я распахнул куртку. Подвинуть его я  боялся – не мог причинить боль. Джемпер придется стирать. Или выкинуть.

- Ты что, - смог я возразить. – У меня Рыжка. И вообще, у меня еще одна организация сегодня.

Разве можно сейчас работать?

Тихонечко фыркнув, Лешка жестом карманника вытянул у меня из кармана телефон. Повернул на миг ко мне – убедиться, что выбрал нужный номер.

- Наталья Николав-на, - затараторил он в трубку. – Я сегодня не приду.

Ему кажется, что он очень похоже копирует мои интонации...  ну ладно, пусть, в самом деле хорошо изображает. Не прерывая разговора, Лешка косится в мою сторону, взгляд у него любознательный и ехидный.

Наталья Николаевна тем временем холодно удивляется: как же так, мы договаривались… Лешка ловит нотку сомнения в ее голосе. Ему, как всегда, везет. Хотя, если и не везет, он умеет вывернуться. При решении дипломатических задачек он испытывает истинное наслаждение. И при этом, заметьте, ни тени затаенного превосходства или издевательства.

Итак, Лешка с энтузиазмом подхватывает:

- Ну да, вы же собирались… - крошечная требовательная пауза, я быстро послушно шепчу «в пенсионный фонд». Куда же еще? Платежки в банк они факсом отправляют.

- А мне надо съездить, обновление взять.

Через минуту он прощается с Натальей Николаевной, уверенной, что она все решила сама.

- Давайте домой, - распоряжается он. – Рыжка у тебя умница. А у меня еще дело сегодня.

Особое коротенькое ехидство, означающее «Рыжка-то умница, но не ты». И непрошенная острая тревога при слове «дело».

- Что? – насторожился я.

- Ничего, - ответил Лешка. – Не очень хорошо, что Фокин в отпуске.

- Ах, не очень хорошо…

Так бывало в детстве - мы обменивались «мнениями», беспомощно и яростно, если слов уже не хватало. Лешка прекратил первый, улыбнулся примирительно и открыто, но твердо, он так умеет.

- Ерунда. Чего ты, в самом деле? Просто работа у меня.

Работа у Лешки  разнообразная. У него есть диплом психолога и лицензия, но он не практикует в обычном смысле. Знакомые знакомых, которые к нему приходят, ждут помощи именно от него, и это очень разные люди. Недавно он очень прилично заработал, помогая отбирать сотрудников для фирмы – директору неизвестно почему захотелось, чтобы сотрудники эти имели железную выдержку. Бывает, к нему приходят сомневающиеся  в партнере коммерсанты  самой разной величины. Или просто неуверенные в мужьях жены.

Конечно, Лешка берется не за все, он тоже не железный. Если он соглашается, то просит, к примеру, недоверчивую жену устроить короткую естественную встречу втроем – он, жена и муж, и между делом спросить мужа «дорогой, где ты был?»  Если отказывается, то сразу, и бесполезно соблазнять его суммой гонорара. Отказывает он так, чтоб никого не обидеть и не разозлить. В неприятную историю он не вляпался ни разу – далеко не во все дела он меня посвящает,  но я бы знал.

Мне так никогда не суметь. И такого количества плачущих в мою жилетку я бы тоже не вынес.

Криминальные организации его будто не знают, а органы МВД заинтересовались только однажды, и кончилось это участием Лешки в операции по поимке  маньяка. Мне лучше других известно, чего это ему стоило – три недели каждый вечер шататься по улицам, прислушиваться к каждому встречному и каждый раз опасаться, что найдешь. И найти, наконец! За все это Лешка не приобрел ни денег, ни славы, только друга майора милиции Фомина с экзотическим именем Макар. Если существует на свете искренняя дружба, то это она и есть, - насколько может судить о дружбе махровый эгоист, который и ближайшей соседке помогает потому, что иначе ему самому будет скверно.

Я смотрел, как Лешка идет к своей брошенной в конце двора машине. Он с улыбкой посоветовал что-то женщине с орущим младенцем в коляске, издали махнул мне и уехал. Торопился. Я с притихшим котом на руках тоже потащился прочь со двора. Ребенок все негодовал.

- Разденьте ребенка, мамаша, ему же жарко, - не без досады сказал я. И зашагал к остановке трамвая, толкаемый в спину чужим недоумением.

 Дома я устроил кота в найденной коробке из-под зимних ботинок. Придвинул коробку к батарее, потому что кота знобило. Тот свернулся в полудреме, погрузившись в свою боль;  у него и вид был страшный – половина головы в засохшей крови, левый глаз не закрывается из-за красного сгустка в уголке. Я испугался, что мне опять будет плохо, но - обошлось. Все-таки это была боль возвращения к жизни, и самым разумным казалось просто дать коту отлежаться, не мучая ветеринарными процедурами. Я вдруг успокоился.

Сходил в магазин, купил продуктов, молока для Марии Геннадьевны и наполнитель для кошачьего туалета. Позволил Рыжке набегаться по грязному до черноты мартовскому снегу – она по достоинству оценила свалившийся на нас полувыходной. Включил телевизор. Нажарил картошки. Только доесть  не успел. Почему-то все навалилось очень быстро. До сих пор Лешка, я чувствовал, был собран и спокоен, а тут началось: ненависть – я никогда не слышал от Лешки такой ненависти. Испуг. Боль. И тут же все кончилось.

Кончилось, и это было хуже всего. Я всегда чувствовал Лешку, только его одного, как любого человека в соседней комнате – когда не видишь человека и не слышишь, но знаешь, чем он сейчас живет, не догадываешься, а знаешь. Теперь стало вообще непонятно, есть ли кто-нибудь в той комнате. И было бессмысленно сидеть, заткнув уши и уткнувшись носом в коленки, я мог бы так сидеть очень долго, но был страшный момент боли, и невозможно было признать, что этот момент может значить. Я превозмог отчаяние и взял телефон.

Я звонил по всем номерам, подходящим и не очень. Говорил о Лешке прямо, или вскользь, или вовсе не о нем, а о чем-то постороннем – и слушал, слушал. Отключался, набирал другой номер.

Я очнулся от звонка выпавшей из руки трубки. Рыжка укоризненно тыкала носом, бубнил не выключенный телевизор. Звонила Оля, Лешкина жена.

- Ты не знаешь, где Леша?

- Нет, - сказал я осторожно.

- Обычно он все-таки звонил, когда задержится.

Я представил карий глаз с покрасневшими веками и слипшимися ресницами. И ведь не звонила мне до половины седьмого, стеснялась, а сама всю ночь не спала, похоже.

- Значит, что-то у него с мобильным, только и всего. Оль, ну чего ты ревешь-то? Найдется, не переживай. Послушай, он машину… не взял, да? Можно, я возьму?

Она удивилась. Я никогда ничего не просил у Лешки.

Кот все еще отказывался вылезать из коробки, но хотел пить. Я поставил ему воды и позвал с собой счастливую Рыжку. Дружелюбие зверя, теплое, как шерстяной бок, помогало вытерпеть тишину, где холодно и противно раздавались телефонные гудки.

Дальше было еще хуже.

Я не смог полностью скрыть от Оли тревогу, когда зашел за ключами от машины. Идиот. Женщины гораздо лучшие эмпаты, чем мужчины. А ведь я даже не знал толком, зачем мне машина. Я тупо колесил по городу, стоял в пробках, проезжал дворами и переулками и слушал, не слыша. Утекало время, безнадежность росла, и уже не помогала Рыжа, усаженная сзади на подстеленный старый чехол. Помню, я несколько раз выпускал ее побегать, покупал собачий корм, но большую часть времени просто стоял, зажатый со всех сторон железными калошами. Когда в темноте мартовского вечера я вернул машину на стоянку, ноги у меня тряслись от слабости.

Рядом остановился еще один металлический бок, холодно блеснувший в свете фонаря. Открылась дверца. В другое время я шарахнулся от такой концентрации тоски, сейчас было уже не страшно.

- Федотов? – удивился мужской голос. Я застыл.

- Федотов? Алексей!

В разрыв серой безнадеги – рвущаяся, безумная надежда. На меня. На Лешку? На меня…

- Мне сказали, вас нет…

- Хорошо, - сказал я, снова нащупывая в кармане брелок. – Поговорим хотя бы здесь, что ли. Сейчас. Не волнуйтесь. Да, я вас слушаю.

Почему я позволил принять себя за Лешку? Да еще в такой момент, когда у меня вовсе не было сил выслушивать чьи-то скорби?

Я с детства приучился скрывать, что я умею чувствовать, как Лешка. В школе знали о способностях брата, но почему-то не удивлялись отсутствию таких же способностей у меня.  Несколько раз я чуть не попался – но чуть-чуть, как известно, не считается. Помню, как однажды я не выдержал страданий одноклассника перед уроком математики и сунул ему свою тетрадку с домашним заданием. Тот расцвел, быстро сунул ее под свою и приготовился списывать.

- Леха, - благодарно пробормотал он. - Сегодня после уроков… с бэшками надо поговорить. Пойдем с нами, ладно? А то наврут опять, – и поднял на меня глаза. И с полминуты смотрел на меня с недоумением, недоверие и стремление отгородиться знакомо резанули меня.

- Мишка… ты что, тоже… умеешь?

Я не стал жалко отговариваться тем, что кто угодно расшифровал бы такой несчастный вид над пустой тетрадкой. Я улыбнулся, как мог беспечно и мысленно позвал Лешку. Лешка не подвел, появившись в дверях класса.

- Миш, давай переоденемся, что ли, - сказал я.

- Ты что, математика сейчас, - снисходительно подыграл Лешка.

- Тебя уже вчера спрашивали…

Как все нормальные близнецы, мы время от времени переодевались с целью надуть учителей, и эта банальная уловка часто срабатывала. В тот день на нас были разноцветные рубашки. Поспорив для виду, мы отправились в туалет «переодеваться», и Лешка так старательно изображал за меня стеснительность, что хотелось его треснуть совсем не мысленно.

В этом, видно, все и дело: сейчас мне просто не за кого спрятаться.

- Я Ларин, - сказал севший в Лешкин BMW мужчина. – Тут такое дело. У меня дочь пропала.

Я выслушал его историю, сцепив зубы.

Пропавшую девушку звали Ларисой. Семья потеряла ее позавчера, сразу и родители и жених.  В милицию у нас, как известно, бесполезно обращаться, если не прошло трех дней. Вчера в квартире родителей раздался телефонный звонок.

- Папа, помоги, - невнятно сказали в трубке. Больше ничего

Отец опять оказался в отделении, чтобы воззвать о помощи, и на него наорала дежурная бабища. «Придет ваша девушка, никуда не денется!». И определила место, где девушка, по ее мнению, может находиться.

По крайней мере, сейчас существуют номероопределители и телефонные базы. Через час двое мужчин были у порога квартиры, но с ними отказались разговаривать.  Ларисин жених вел себя очень настойчиво, и в конце концов его забрал наряд милиции, вызванный жильцами той самой квартиры. Таким образом милиции пришлось-таки иметь с ним дело.

Примерно так, сдержанно и точно, пересказал мне эту историю человек с седыми висками. Вероятно, стороннему наблюдателю его состояние выдали бы только покрасневшие веки.

- Поедем туда, - сказал я, переведя дух, и включил зажигание. Мы опять кружили по улицам и дворам, как во сне. Опять был грязный двор, подъезд с вонючими лужами на площадках и штабелями пустых бутылок. Я опять глухо ломился в железную дверь, и меня не  слышали – хотя я жал на все три кнопки. В конце концов  нужная мне квартира все же открылась:

- Кто?

- Электрик, - брякнул я первое, что пришло в голову. – Показания снимаем.

Замки загрохотали.

- Девушка наша у вас тут не появлялась? – невинно поинтересовался я.

- Какая девушка?

- Такая. Беспомощная.

- Не было никакой девушки. И чего?

- Ничего, - я слегка отступил перед внушительной величины мужиком. – На других этажах застряла, точно. Спасибо.

Я повернулся и пошел вниз по лестнице. Человек, проводивший меня взглядом, не сомневался в моем идиотизме, его психический запах  был неприятен и отчетлив. Пожалуй было еще что-то, чего я не смог уловить. Но девушки, которую мы искали, тут не было – это я мог сказать точно. Мне и предстояло это сказать, и я пожалел, что назвался Лешкой и взялся за эту историю.

Ларин, дожидавшийся меня внизу, опять не позволил себе сильных эмоций.

- Отвезите меня обратно, если можно, - попросил он. Мыслями он был далеко от меня.

 Мы вернулись к нашей стоянке. Я отстегнул ремень безопасности и нащупал между сиденьями записную книжку. Рассеянно пролистал в неприятном и слабом свете фонаря. И черт дернул меня удержать человек с белыми висками, когда тот уже вылезал из Лешкиной машины - только потому, что телефонный номер бросился в глаза.

Лешка не стал дергать человека в отпуске. Я сказал Ларину «пожалуйста, подождите еще немного» и набрал номер  мобильника Фокина.

Фокин обещал перезвонить, и в ожидании этого звонка не спеша отвел Рыжую домой и не спеша вернулся. Отец Ларисы так и сидел в машине. Теперь я подсел к нему, и сигаретный дым уходил уже в два приоткрытых окна, смешиваясь с бензиновым смогом и будоражащим запахом талой воды, а время едва двигалось. Прошло еще минут тридцать, прежде чем телефон задергался. Но звонил не Фокин.

- Вы Федотов? Макар просил вам помочь. В общем, интересующий вас телефонный номер разделен на несколько адресов. Пишите…

Ручка в бардачке у барахольщика Лехи тоже имелась.

- А… - сказал я, нацарапав последние каракули.

- Да? – сказал усталый голос человека, привыкшего задерживаться на работе за маленькую зарплату и обремененного семьей.

- Да, я все записал. Большое спасибо. А…

- Пожалуйста, - собеседник отключился.

Мне опять придется искать самому.

Долгие гудки домофона. Сброс, снова набираю номер квартиры, гудки.

- Кого там несет?

- Молодой человек! Вы что, не знаете, сколько у нас вызовов? И что такое немотивированный вызов скорой помощи?

- Честное слово, мы не вызывали скорую, - голос зазвучал серьезно и спокойно. – Вероятно, ошибка.

- Может, кто другой вызвал, а вы не знаете? Кто-нибудь у вас в помощи нуждается?

- Да нет же.

Одноэтажный бревенчатый дом, один из таких же домов в кубике-квартале – я думал, такие кварталы давно снесены. Только вместо глухого деревянного забора – сетка вокруг участка. Вывеска «Ремонт колес» и еще что-то мелкими буквами – не разберешь в свете фонаря. Чей-то мелкий бизнес. После долгого стука в запертые ворота – темный силуэт в проеме двери.

- Что вам нужно?

Опять на редкость неприятный эмоциональный фон, - везет мне сегодня. Хотя голос другой.

- Врача вызывали?

- Какого еще врача?

- Откройте. Если кому-то в этом доме плохо…

Дверь хлопнула. Меня даже не удостоили ответом.

В этот подъезд мы вошли вместе с запоздавшим жильцом. Он покосился весьма подозрительно на отиравшихся у входа мужиков, однако все же впустил нас, ничего не ответив на мое бодренькое «Добрый вечер». За закрывшейся дверью лифта он уже думал о чем-то своем. Люди беспечны.

Долго никто не отвечал на звонок. Подумав, я позвонил соседям.

- Телеграмма в двенадцатую.

- Их нет. И вчера, вроде, не было. А что…

Я несколько секунд соображал, что ответить. Да уж, жулик из меня тот еще. И сыщик.

- Написано: «Приезжай срочно». Их точно нет?

Женщина заколотила в соседнюю дверь. Стук донесся до меня безжизненным эхом, - стало безнадежно ясно, что квартира пуста. Последний адрес из записанных  ничего не дал.

- Я тут в щель заткну, потом отдадите, - сказал я непонятно зачем.

В грязных окнах подъезда стояла глупая и пустая ночь. Спустившись на несколько пролетов, я услышал, как доверчивая соседка отпирает дверь и подбирает конверт с проспектами косметической фирмы, который я  – тоже непонятно зачем - прихватил в почтовом ящике внизу.

Неправильно записал адрес? Приятель Фокина напутал? Или все-таки я виноват, что-то прозевал? Я перебирал в памяти три недавних разговора. Ларин молчал, вежливо и безнадежно. Ему было тоскливо, уличные фонари резали глаза, в то время, как его брат… то есть дочь…

- Вернемся, попробуем еще раз, - предложил я. Я наконец понял, что упустил: тот дом с сеткой, и мужской голос, в котором осталось что-то недопонятое мной. Такое же непонятное, как в самой первой квартире. Ларин ни о чем не спрашивал, и мне не пришлось объяснять, как похоже звучат очень разные голоса.

На этот раз я не стал ломиться в ворота. Окружавший соседний участок забор был невысоким, можно влезть на него потом и перебраться за сетку.

- Не ходите, не надо, - попросил Ларин. Он почти не мог больше, он не хотел тревожиться еще и за меня.

- Я только подойду ближе и послушаю, - заверил я. – И сразу вернусь.

С ненавистью залаяла собака где-то рядом, и я поторопился спрыгнуть. Открылась знакомая дверь. Вот теперь я почувствовал! Не любят здесь чужих. Я выждал, пока дверь закроется, и подкрался к дому.  Собака продолжала надрываться, но людей рядом не было.

Совсем рядом была глухая стена другого дома. Как ущелье. Мне даже показалось, что здесь не хватает воздуха. На редкость гнилое ущелье. Или нависающий потолок… Я потряс головой, присел у окошка в полуподвал и чуть не свалился от боли в ноге. Это-то еще с чего?

Сзади, откуда я пришел, наметилось неслышное присутствие человека. Я замер в самой неудобной позе. Тут же голос впереди нервно спросил:

- Кто тут шляется?

Остро навалилась чужая неприязнь. Слишком много было злости, и слишком далеко осталось сочувствие Ларина. Мотаясь по городу, я не вспоминал, что со мной бывает такое, но сейчас привычная моя, гнусная слабость взяла свое – и так некстати! Пересиливая ее, я поднялся и прыгнул к собачьему забору. Опять кольнуло в ногу. Я дернулся в сторону, уходя от ненависти. Последнее, что я помнил, была боль в ноге и другая, взрывающаяся, в голове, и еще темный забор, который закрыл собой небо.

Палата была двухместная. Мой сосед сидел на кровати и закусывал, спустив на пол загипсованную ногу. Разве я все это время был без сознания? Вроде бы нет.

- Давно я тут? – спросил я соседа. Он не удивился.

- Жена твоя приходила. Вон одежду принесла. Сказала, скоро еще придет.

- Жена?

- Здорово по голове получил? – спросил он сочувственно. – Ничего, если бы совсем серьезно, ты бы сейчас в реанимации лежал.

- А ты чего не спишь? Ночь вроде.

- Уснешь тут, - хмыкнул он и потянулся за помидором.

Я попытался сесть, голова тошнотворно закружилась, и грудную клетку перехватило болью, но я кое-как сел. И увидел  в дверях  лейтенанта милиции Фокина.

- Решил заехать. Люди научили, как через поликлинику зайти.

- Ага, у нас тут не закрывается, травмпункт как-никак! – радостно подтвердил сосед.

- Здравствуйте, - сказал я. – Все-таки испортил я вам отпуск.

Он молча кивнул, поерзал на стуле. Я ждал.

- Нашли вашу девушку, - сказал он. – В плохом состоянии, но… вы успели. И Ларин ваш успел.

Мы опять помолчали.

- А Алексей… - не выдержал он.

- Не знаю, - сказал я. – Не знаю.

Макар опустил глаза и стал рассказывать об осином гнезде, куда я сунулся, о том, что уже выяснили и что подозревают, о тонкостях торговли людьми, о том, как безумствовал Ларин, добиваясь помощи, и как успели вытащить меня и Ларису. И о чем-то еще. Я плохо слушал. Голова  тихо гудела, мне было муторно. С меня было довольно. Я хотел бы сейчас обнять Рыжку и больше ни о чем не думать.

Когда я открыл глаза, Фокина не было. На стуле сидела Оля. Славная девушка, всегда приветливая. Мне так нравилось у них бывать, у Лешки и его жены.

- Алеша.

- Мне позвонил Ларин. Сказал, ты в больнице. Алеша…

- Олюшка.

Что тут объяснять? Я просто обнял ее. Я уже говорил, что эгоист и неженка. Как зовет жену Лешка, я подслушал, остальное мои руки сделали сами. Когда близнецы умеют похоже обнимать, это нормально. Оля прижималась ко мне – «вернулся, вернулся, живой, живой». Я не смог ей сказать. Я гладил ее по волосам, по спине, бездумно глядя поверх ее головы. А в дверях палаты стоял Фокин и рассматривал меня, напряженно и с недоумением.

            - Поедем домой, - сказала Оля. – Сейчас. Отпустят тебя? Если не отпустят, я тебя выкраду. Нечего тут валяться.

            Она отправилась выискивать врача в лабиринтах больницы.

            - А вы почему не спите? – хмуро спросил Фокин моего соседа по палате.

            - Уснешь тут, - фыркнул тот и, нацелясь, со вкусом кокнул вареное яйцо об угол обшарпанной тумбочки.

Мы в самом деле уехали домой, не дожидаясь конца этой неимоверно растянувшейся ночи. Мы еще пили чай, Оля все хлопотала и нервничала, пока не заснула в изнеможении  на диване, не раздевшись. Хорошо, что не раздевшись. Я смотрел на нее и понятия не имел, что будет дальше. Когда она придет в себя, а я перестану быть заторможенным чучелом с замотанной головой, в чужих штанах, меня неизбежно выдаст куча мелочей. Даже если я не буду снимать Лешкиных штанов. Не могу же я стать Лешкой. Забавно. Мне всегда казалось, что если заведу семью, то мне будут лгать, а я – манипулировать.

Лешка. Я ведь почти не думал о нем, мотаясь  по городу в сумасшедшей чужой круговерти.  Может быть, мне казалось, что разыскать его и незнакомую девушку – одно и то же. Теперь я валялся на его кровати, смотрел на все светлеющее окно его квартиры – дома, построенного им для своей женщины. И уже не скрывал от себя, что не жду возвращения брата. Потому что уже  больше суток не слышал его, и не было смысла ждать дальше.

Заснуть не мог. Ныли голова и грудь, видно, кончилось действие препаратов, которыми меня накачали. Опять почему-то ныла нога – вроде бы руки-ноги у меня целы. Не хватало еще надуманной боли. Привнесенной… Я вдруг сел, слишком резко, – от боли в треснувшем ребре почернело в глазах. В памяти встала картинка из детства: нас впервые в жизни отводят к стоматологу, Лешка первым заходит в кабинет, и я вдруг скорчиваюсь, замираю от боли и жути – кока напрасно старается меня отвлечь и успокоить. Потом я почти отключился. Как сегодня. Мне стало больно, и я отключился… Какой же я идиот! Был два раза за ночь рядом и не понял этого!

Я закрылся на кухне и позвонил Фокину.

- Там же или в соседнем доме. Близко. Вероятно, в подвале, где-то внизу. У него сломана нога. Сам… вероятно, без сознания.

- Ясно, - коротко сказал он. – Ждите. Заеду за вами минут через двадцать.

Он приехал через сорок. Оля все так же спала под пледом на диване, обняв гобеленовую подушку, спала спокойно, и я осторожно захлопнул входную дверь и повернул ключ. Было холодно, уже светло, но на улицах еще свободно.

- Испакостил я вам отпуск, - сказал я, после того, как мы довольно долго молчали.

- Да уж, с Федотовыми связываться, - буркнул он. И добавил: - Как вам это пришло в голову? С Олей.

- А как же. Такая чудесная девушка, всегда мне нравилась. А тут такой шанс.

- Мне чуть плохо не стало, как тебя увидел, - Фокин сосредоточенно выруливал на проспект. Меня отпустило. Он не осуждал, а констатировал.

- Сложно тебе будет, - заметил он. – Сейчас она в шоке. А вот дальше…

- Я не смогу всегда притворяться. Просто…

Тут до меня  дошло, что мы разговариваем так,  будто уже отпели Лешку. Живого! Я не возмутился, я только четко почувствовал, что Лешка жив, и  хотел об этом сказать, но меня опередил завопивший телефон Фокина.

- Куда ты денешься, - рассеянно договорил Макар, копаясь в кармане. – Если нужно, то и сможешь. Алло…

Он немного послушал и остановился у тротуара. Не потому, что правилами запрещено разговаривать и держать рукой мобильник. Я закрыл глаза, чувствуя, как отступает вязкая, измотавшая меня тревога, как наваливается усталость – своя и Фокина, а вместо облегчения – пустота, оттого, что не нужно больше никуда торопиться. Пустота и резкое от бессонной ночи городское утро за окнами машины. И пустая мысль о том, что теперь Ларин, когда опомнится и явится благодарить, придет уже к Лешке. И отлично, пускай сами разбираются.

- Все, - сказал Фокин, поворачиваясь ко мне. – Без нас обошлись. Наверно, уже доставили в больницу. Поедем туда?

Похоже, не будет конца этой езде по кругу, в который вплелись еще и больницы. Но это уже было неважно.

Зайти в больницу нам не дали. Остановили двое, один из них обрадовался при виде моего лица. Второй удивился. Опять, стало быть, по Лешкину душу. Все же нескучная у него жизнь.

- Федотов? Алексей?

Эмоций на этот раз было невыносимо много. И опять – отчаянная надежда.

На меня.

- Я Федотов, - согласился я.

- Подождите, - остановил человека с эмоциями другой, неуловимо похожий на Фокина. – Макар, тут у нас интересный случай, нетипичная амнезия. Проверить бы, есть версия. Алексей…

- Погоди, - прервал Фокин. - Мы все-таки зайдем сначала.  Нам надо… брата проведать. Я быстро, ладно? Узнаю, как он там, и вернусь.

Лешка лежал в реанимации. И не данная врачами надежда была не больше сухо выдавленных слов «Состояние сейчас стабильное». Не знаю, как я это сделал, но меня пустили к нему. «На минуту».

Противно попискивал кардиомонитор. Лешка не был в коме, он спал, облепленный капельницами. Я чутко слышал его боль сквозь его дремоту, но в этой боли не было безнадежности. Была боль возвращения к жизни. Я стоял и ждал, что меня выгонят, меня не выгоняли, и я смотрел, как спит Лешка. Потом Лешка вдруг приоткрыл один глаз.

- У коки был? – спросил он почти неслышно и опять закрыл глаза.

- Звонил.

То, что он подумал, проще всего перевести как «Скотина».

- Ага, - с удовольствием согласился я.

Макар ходил по коридору, как по клетке.

- Ничего, - сказал я ему. Фокин суеверно схватился за деревянный косяк. Хотел взяться за лоб, покосился на меня.

- Ладно, - выдохнул он. -  Вы поедете домой теперь?

- А те… у входа?

-  Я им сам все объясню. И Оле, если хотите.

Он просто не ждал от меня слишком многого. И немного беспокоился – ведь я избит, как кутенок. Похоже, общаясь с Лешкой, он научился не врать ему и не пытался попусту от меня закрыться. Мне стало легко.

- Поеду, - согласился я. – Заглянем по этому делу, и надо домой заехать. У меня там звери, Макар. Собака и кот.

- Все-таки хочешь помочь?

- Пока Алексей не может работать, - я зевнул. Улыбнулся тревоге Макара:

- Не волнуйся.

- Лешка… то есть Михаил.

Он вдруг шагнул ко мне, сжав плечо.

- Ты осторожно там.

- Конечно.

Лешка часто фыркает и говорит, что я странно отношусь к людям. Что не надо ждать от них слишком многого, особенно когда они - толпа. Очень глупо орать толпе «Помогите!»,  встав где-нибудь на перекрестке. Вот если тихонько подойти к человеку со словами «Пожалуйста, помогите мне», мало кто просто пройдет мимо. Люди все-таки.

Только, остановив человека, и сам уже просто так не уйдешь.

В общем, не знаю, долго ли я выдержу Лешкину идеологию. Надеюсь, долго не придется.