Солнце было ярким, ветер – холодным. Он медленно двигал пласты воздуха, рассовывая комки тополиного пуха под кусты шиповника и пыльные акации. Галина ёжилась от холода и никак не могла воткнуть кнопку в плотную фанеру стенда. Ну вот, ещё одна сломалась.

- Как поживают работники культуры? – Семён внезапно появился из-за спины и шлёпнул Галину по мягкому месту.

Она взвизгнула и подскочила.

- Тьфу ты! Чёрт! Сердце чуть не выскочило! Подкрался! – вскипела Галина, положив пухлую руку на грудь, и оглядывая окрестности - а если бы кто увидел?

- Да брось… - сказал он и потянулся к её груди в пёстром ситце платья.

- Ну-ка, - Галина отскочила на шаг, прижав руки к бёдрам, - брысь!

- Это кто к нам такой красивый? – Семён придержал угол афиши, - Гляди-ка, и до нас экстрасенсы добрались.

- А ты думал, двадцать первый век скоро, - сказала заведующая Дома культуры, пытаясь всадить кнопку в уже разлохмаченный угол афиши. На ней была фотография мужчины с тяжёлым взглядом  чёрных глаз из-под сросшихся бровей.  Он был в белом костюме, одна рука была спрятана за спину, вторая открытой ладонью обращалась к возможному собеседнику. Поверх фотографии было написано: «15 июня. ДК Пищевиков. Экстрасенс Эдуард Виннер. Сеанс массовой психотерапии. Зарядка воды положительной энергией, лечение расстройств, алкоголизма, чистка кармы. Транс, бесконтактная лоботомия. Сеанс состоится в 20.00. Справки по телефону 38-24-36».

- Придёшь? Я тебе билетик оставлю.

- Да ну его, - поморщился Семён, - Выходной тратить. Я лучше с мужиками пивка попью.

- Да что ты всё с мужиками да с мужиками! Приходи, на первый ряд посажу.

Семён посмотрел поверх головы женщины, поковырял языком дырку в зубе, задумался.

- Да что тут думать, приходи, а потом ко мне в гости зайдём.

- Да что-то не хочется.

- Не хочется! - мгновенно возмутилась Галина, - Путёвку в санаторий ему, видишь ли, хочется, а как помочь женщине по хозяйству…

- Ладно, ладно… разоралась.

Он отступил на шаг и плотоядно посмотрел на грудь и бёдра и сказал:

- Ну, отчего же не помочь этому хозяйству.

- Так придёшь? – Галина опустила ресницы.

- Ну а что же не придти, когда так настойчиво зовут. Только уговор – на первом ряду. Дальше не сяду.

Он развернулся и пошёл, а Галина смотрела ему в след, задумчиво покусывая губу.

В день представления Семён стоял у зеркала, рассматривал себя и брызгался одеколоном. В дверь позвонили.

- О, хорошо, что ещё не ушёл, - в дверях топтался Виталик, - Дело есть!

Дела у Виталика, как правило, оказывались хлопотными и не выгодными.

- Опаздываю я! – недовольно проворчал Семён.

- Ты же на концерт идёшь? – сосед суетливо задвигался и быстро заморгал белёсыми ресницами.

- Да, собираюсь.

- Я сейчас, - Виталик мгновенно исчез за дверью и появился уже с сумкой в руках. В сумке, судя по обводам, были две трёхлитровые банки.

- Ситуация такая. Моя уехала на дачу. Меня дома оставила с одним условием – если я схожу к колдуну и воду заряжу.

- Это как?

- Ну, он там руками помашет, и вода зарядится. А я уже с мужиками договорился, что в баню вечерком сходим. Ты же понимаешь - пиво, рыбка вяленая, разговоры интересные, женского полу красивые представительницы.

- Так давай я тебе сам помашу руками над банками. Зарядится не хуже. Это я тебе как сварщик говорю!

- Так и я не дурак! Но колдун этот, когда воду заряжать будет, на каждую банку свою справку выдаёт. Со штемпелем. Моя ходила и узнавала.

- Да не потащу я эти банки!

- Семён, я же тебя выручал, вот и ты мне помоги! Не за просто так. Долг можешь не возвращать.

Семён повеселел, но не стал этого показывать. Постоял, подумал, помялся и сказал:

- Ну, ладно… сойдёт.

Разогретый за день асфальт отдавал своё тепло воздуху. У входа в Дом культуры колыхалась разношёрстная толпа. Семён покивал знакомым, пристроил эти дурацкие банки под присмотр вахтёрши и вышел на улицу покурить.

- Виннер? Да еврей, кто же ещё, - разговаривали стоящие рядом мужики.

- А, может, поляк?

- Да какой поляк? Виннер? Да ты на портрет его посмотри! Цыган! Глаза, брови – черные, костюм – белый. Точно цыган!

- Нужно после представления кошельки проверить, - сострил один из них.

- Огоньку не найдётся? – спросил кто-то Семёна.

Он обернулся.

Рядом стоял низкий мужчина, очень похожий на шарик. Всё в нём было пухло-круглое. Он целиком состоял из окружностей разного диаметра. Круглое туловище, из которого выглядывала круглая голова с черными усиками. Круглые черные глазки, солидная плешь, остаток тёмных длинных волос лежал на покатых плечах. Пухленькими сардельками пальцев незнакомец держал в руках не зажжённую сигарету. Он  был в дорогом сером костюме. Семён в моде не разбирался, но внутренним чутьём понял, что костюм, ботинки и тонкий вкусный запах стоили гораздо больше его месячной зарплаты и это ему ужасно не понравилось. Он молча протянул спички. Незнакомец не стал прикуривать сразу, а повертел коробок в руках и спросил:

- Душно, да?

Семён неопределённо мотнул головой.

- Народу много пришло. Видно, давно в вашем городе никто не выступал.

- Да тут из всех развлечений – хор пионеров да ансамбль «Сударушка» из старух, - буркнул Семён, - Нормальному человеку в выходные только в баню можно сходить или на речку – шашлыки жарить. А зимой вообще податься не куда.

- А кинотеатра нет?

- В прошлом году закрыли. А вы артист, что ли?

- Да нет, антрепренёр. Продюсер, если по-новому называть. Семён Ганопольский.

Он приложил руки к пухлым ляжкам и поклонился, сверкнув лысиной.

- Значит, тёзки, - сказал Семён с неловкостью.

- Тёзки? Замечательно! – продюсер заулыбался и вложил ему в руку коробок, так и не прикурив, и задержал свою руку в руке Семёна. - Для вас этот вечер станет не забываемым. Я вам это обещаю.

Продюсер исчез в толпе, которая потихоньку втягивалась воронку раскрытых дверей ДК. Семён брезгливо вытер руку о штаны.

Его место было чуть правее центра первого ряда. Свет погас, и на сцену вышел антрепренер.

- Дамы и господа. Сегодня я имею честь представить вам  необычайного человека. Последние четыре года он провёл в Тибете, изучая практику буддийских монахов. До этого он три года жил в Индии, исследуя силу духа йогов и медитацию. Почему он это сделал? Потому что, будучи врачом, понял одну простую, но очень важную вещь - сила исцеления находится не в скальпеле, а внутри каждого из нас.  Позвольте вам представить. Эдуа-а-ард Ви-и-и-ннер-р!

На сцене погас свет  и когда снова зажёгся, то зрители увидели лишь палку высотою в полтора метра с длинной поперечной перекладиной.

- Как-то он не очень выглядит, – прокомментировал кто-то.

В зале хихикнули, и  вновь наступила тишина.

За кулисами послышался шорох и на стойку спланировали два здоровых жирных ворона. Никто так и не смог разглядеть или понять, когда же в противоположном конце сцены появился высокий седовласый человек. Он был в чёрной накидке с капюшоном, что вызывало ассоциации со средневековой инквизицией. Низко опущенный капюшон скрывал почти все лицо экстрасенса, позволяя рассмотреть только сухие, бледные губы и острый подбородок. Откуда-то из-за кулис зазвучала медленная, тревожная музыка.

- Добрый вечер, уважаемые, - почти не открывая рта, произнёс чародей, - Позвольте вам представиться лично. Меня зовут Эдуард Виннер. Я догадываюсь, что у многих из вас крепкая память, и так же уверен, что ни кто не сможет на неё положиться, стоя рядом со мной. Хочу обратить ваше внимание на то, что я говорю «меня зовут». Да, меня действительно так называют. Наши многомудрые предки недаром выбрали эту формулировку. Ведь у человека было несколько имён. Настоящее знали только члены рода. В каких-то критических ситуациях человек мог сказать я - … а потом произнести своё имя. Всем остальным же он говорил «Меня зовут» и называл одну из своих многочисленных кличек. Итак, чтобы не утомлять вас больше, я представлю вам своих помощников. Это Случай, - Винер поднял руку и один из воронов каркнул, - И Разум, - теперь в ответ каркнул второй.

Гипнотизёр поднял руки к капюшону и скинул накидку на пол. Он был в белоснежном костюме и глаза его горели умом и недобрым задором.

Непритязательный зал захлопал вразнобой.

- Ну что, дамы и господа. Не буду вас больше утомлять речами, а приступлю к делу.

Иллюзионист начал с простых карточных фокусов, потом они становились всё сложнее. Карты порхали у него из руки в руку, колоды превращались в белых голубей и кроликов, загаданные карты оказывались то у одного, то у другого зрителя в кармане. Случай и Разум время от времени скребущее каркали. После того, как гипнотизеру удалось заставить исчезнуть со сцены несколько предметов разных габаритов, он снова обратился к публике.

- Вам понравилось?

Зал одобрительно загудел.

- Но это всего лишь ловкость рук и некоторые механические приспособления.

- Да мы в Анапе покруче катал видели, - выкрикнул со своего места Семён.

Эдуард Виннер остановил на нём взгляд.

-  То есть вы, молодой человек, считаете, что всё это мошенничество?

- Да! И фокусы все ваши, и гипноз – ерунда полнейшая.

- Тогда, если вы не боитесь, быть может, поднимитесь на сцену, и вместе начнём наше второе отделение? Лишние! Со сцены!

Семён дёрнулся было уйти.

- Молодой человек, это я им, - сказал гипнотизёр и показал на опустевший вороний насест, - А вы пока оставайтесь.

Немного шаркающей походкой, скрывая смущение, Семён поднялся по скрипучим вытертым ступенькам и встал рядом с гипнотизёром.

- Давай, Сеня! – закричали из зала.

- Как вас зовут?

- Семён.

- Что же, обладатель этого хорошего русского имени сейчас нам продемонстрирует всё то, во что он не верит. Кстати, у вас огонька не найдётся?

Семён достал из кармана коробок. Виннер взял его, но не выпустил руку Семёна из своей.

- Вот вы, молодой человек, когда-нибудь бывали за границей?

- Нет, а что? – с вызовом ответил подопытный.

- А на каких-нибудь языках, кроме русского, говорите? – экстрасенс впился взглядом в лицо сварщика куда-то чуть выше переносицы.

- На русском матерном, - крикнули из зала.

- Нет… а что? – повторил Семён, никак не решаясь отнять свою руку от руки Виннера.

- А хотелось бы вам побывать, скажем, в Палермо? Или же в Венеции? Или в Сан-Ремо? – и тут же, не снижая темпа, спросил – А что вы ели сегодня на обед?

Семён сосредоточился на этом вопросе. Он же ел всего три часа назад. Что же это было? Что?... Что? Ведь вот… только-только… но никак не мог вспомнить. Да что же это такое? Что он ел? Ну не устрицы же?!! Многолюдный зал исчез.

- Нет, устриц не надо, - ответил Мишель, и официант почтительно удалился.

Он ждал её уже пятнадцать минут. Сидел и смотрел на секундную стрелку часов, которая с поразительной ленью переползала от деления к делению. Казалось, что все часы – и его наручные, и большие ресторанные, да вообще, все часы в мире сговорились тянуть время. Распоряжаться тем, что им не принадлежало.

Эва появилась, как обычно, внезапно. Ее походка всегда отличалась решительностью. Она никогда не смотрела по сторонам. Миниатюрная и стремительная, всегда несла за собой шлейф восхищённых взглядов - мужских и даже женских. Драгоценная статуэтка: точёная фигура, гордо выпрямленная спина, множество веснушек, щедро рассыпанных по красивому лицу, и огромные, тёмно-серые глаза. Лишь совсем недалеко от столика она подняла глаза и затуманенный, отстранённый взгляд немного потеплел. Он встал и коснулся её руки. Синхронно опустившись на стулья, они несколько секунд смотрели друг на друга.

- Мишель, что-то случилось? – с тревогой спросила Эва.

- Конечно, случилось. Ты опоздала на целых пятнадцать минут.

У неё хищно раздулись ноздри.

- Ты же знаешь, что невозможно уйти от моих родителей, не выслушав все их наставления? Мне эта встреча стоила обещания посетить эту старую грымзу, мою тётю! Это, конечно мизерная плата…

- Погоди-погоди! – поспешно перебил Мишель, - Я только хотел сказать, что эти пятнадцать минут мне показались пятнадцатью годами. Очень соскучился… Очень.

- Я тоже, - взгляд Эвы опять потеплел, - Я просто взбесилась, когда поняла, что опаздываю. Терпеть этого не могу.

Семён стоял на давно некрашеных досках клуба и что-то говорил. Слова были не понятны ни кому из присутствовавших в зале. Но от них веяло никогда не виденным здесь южным солнцем, впитавшимся в  прибрежный известняк,  маслинами, темпераментными, стройными женщинами, с вьющимися волосами и тёмной полоской над губой. Слова слетали с его губ сочно и чётко.

- Во даёт! – по залу короткой волной разнёсся изумлённый гул, и зрители снова притихли, стараясь не пропустить ни одного необычного звука.

Они удобно устроились в плетёных из виноградной лозы креслах. Пили вино, весело болтали, шутили. Вдруг Эва о чём-то задумалась.

- Что-то случилось? – спросил Мишель.

- Я буду очень сильно плакать, когда ты умрёшь, - ответила она, - А потом умру и я. Потому что не будет смысла.

- Я тоже… если это вдруг случится с тобой.

Они посидели какое-то время  в молчании.

- Ты знаешь, - опять начала говорить Эва, - никогда не думала, что какой-то человек будет для меня настолько важен. А у тебя как-то получилось. У меня есть просьба. Если ты вдруг поймёшь, что я тебе стала не нужна… Подожди! Не надо меня перебивать! Если ты это вдруг поймёшь, то скажи мне сразу. Я не хочу быть рядом просто так. Просто потому, что тебе меня жалко или страшно завести разговор.

Мишель задумался, потом кивнул головой.

- Хорошо. Только если ты пообещаешь то же самое.

Зал не шевелился. Понять в речи Семёна хоть что-нибудь было невозможно. Люди ловили интонации и красоту языка, насыщенного нотами спелого винограда, апельсинов, морской солью. Рядом с кулисой стоял гипнотизёр и, сложив руки на груди, с интересом наблюдал за преображением своего подопытного. Вместо расхлябанной мешковатости у него вдруг появилась осанка. Руки, напоминавшие до этого два весла, во время разговора делали жесты ничуть не лишённые изящности.

В зал ресторана вошли несколько мужчин, одетых в военную форму, и сели в глубине зала. Немногочисленные присутствовавшие проводили их внимательным взглядом.

- А ты как думаешь, война будет? - спросила Эва.

- Думаю, будет. Советы никак не смирятся с тем, что Гитлер уже положил к себе в карман Польшу. Когда они сцепятся, никому не покажется мало.

- А ты на войну пойдёшь?

- Я же гражданин Франции. Если нападут на мою страну, то конечно.

- А как же я?

- Если бы кто-то напал на Италию, ты бы пошла воевать?

- Конечно! Только вот женщин в армию не берут.

- Но можно ведь пойти медсестрой.

- Я бы лучше своими руками убивала бы тех, кто посмел бы это сделать! Хотя какая война… в таком захолустье, как наш Сан-Ремо, невозможно представить, что это всё всерьёз. Ты, солнце и море – что может быть лучше? Первый раз в жизни мне по-настоящему хорошо.

Виннер следил за ускользающим вниманием зала. Зрители уже перестали ловить каждый звук и кое-где послышались приглушённые разговоры. Он вышел на авансцену.

- Ну что же, уважаемые, как вы все видите, совсем несложно убедить человека в иллюзорности этого мира.

- А на каком языке он говорит? – спросил кто-то из зала.

- Насколько я понимаю, на итальянском. Но его можно заставить говорить на любом языке мира. И даже на забытых или мёртвых наречиях. Но, думаю, что пришло время показать и другие возможности человека в состоянии гипнотического транса. Давайте попросим его что-нибудь сделать.

- Пусть станцует! – пожелал кто-то из зрителей.

- А почему именно станцует? А не споёт?

- Да он всё время на танцах у стенки стоит, - пояснил тот же голос, - А петь – дело нехитрое. Петь все могут.

Уже прошло больше двух часов, но беседа Мишеля с Эвой не останавливалась ни на минуту, они не замечали течения времени, которое теперь неслось со страшной скоростью. Темнело, и на небольшой сцене появились музыканты, по воздуху разлился неспешный джаз. Разноцветные шарики так и не тронутого мороженого таяли в хрустальных креманках.

- Потанцуем? – спросил Мишель.

Эва вместо ответа подала ему руку.

Они вышли на площадку, Мишель подал знак музыкантам, и зал заполнился звуками вальса. Мишель с волнением обнял подругу. Очень хотелось дотронуться до неё в течение всего вечера, а сделать это удалось только сейчас. В голове закружилось, завертелось, ощущения обострились, и Мишель впитывал в себя с жаждой каждую долю секунды. Время опять остановилось, как совсем недавно. Только те секунды были пустыми и запомнились тягостным ожиданием. Сейчас же казалось, что проходят дни и годы счастья. Счастья возможности почувствовать рядом её, прильнуть к волосам, застыть над ключицей и вдохнуть запах кожи. Они танцевали совершенно свободно, глядя друг другу в глаза.

Семён танцевал. Он двигался под загадочную, слышимую только ему одному музыку, и почти не касался земли, паря над сценой. Вёл свою невидимую партнёршу с нежностью и трепетом, глядя ей в глаза и шепча красивые слова на том самом непонятном языке. В зале не было ни одной женщины, которая бы не захотела оказаться там, на сцене, рядом. Ну и пусть не по-настоящему! Ну и пусть почудилось! Но хоть на несколько мгновений оказаться в сказке. Чтобы забыть свои «фазенды», на которых приходится работать не разгибаясь, потому что эти демократы и коммунисты… эх… да вообще не хочется про них думать. А хочется туда… на берег ласкового моря… хочется танцевать с настоящим мужчиной, каких видишь только в кино, да и то не всегда … хочется просыпаться и видеть окно, увитое виноградной лозой. Даже мужики прочувствовали всю красоту момента и смотрели, разинув рты.

- Как же я по тебе соскучилась, - шептала она.

- Я тоже, - эхом откликался он, - Мне кажется, что мой патефон просто впитал звуки твоих песен. Если его завести просто так, без пластинки, он всё равно будет петь твоим голосом.

- Мне кажется, что все бросили есть и смотрят только на нас, - улыбнулась Эва.

- Конечно, здесь никто больше не танцует.

- Но на нас смотрят так, как будто мы здесь занимаемся любовью.

В глазах Мишеля промелькнула тёплая ироничная искорка.

- А ты знаешь, они правы.

Эва в ответ улыбнулась и, покачнувшись в такт музыки, прильнула к любимому.

- Пусть позавидуют. Только завтра об этом будет знать весь Сан-Ремо.

- А как же! Знаменитый актёр и блистательная певица. Но мне нет до этого дела.

- Мне тоже.

Они замерли, прижавшись друг к другу. Неожиданно раздались аплодисменты. Сидевшие за столиками аплодировали.

Ритмичный грохот вытолкнул Семёна из транса на сцену рядом с гипнотизёром. Тот, скалясь, раскланивался. Зал свистел и улюлюкал от переизбытка чувств.

- Молодец! – неслось из толпы.

И непонятно, кому из двоих присутствовавших на сцене мужчин, были адресованы эти выкрики.

- Даешь ещё! Так держа-а-ать! – неслось от возбуждённой толпы.

Затуманенное сознание отказывалось понимать происходящее. Он не понимал куда же далась Эва. Только что он держал её в руках, видел биение жилки на шее. Ничего не соображая, он прошёл мимо своего места в первом ряду и двинулся к выходу.

- Куда пошёл? – окликнул его чей-то голос.

Семён машинально сел на свободное место недалеко от дверей. Голова была пустая - там не было ни одной мысли. Даже не пустая, а кристально чистая.

- Семён, ну как там? Рассказывай!

Кто-то сунул в руку бутылку тёплого пива. Машинально сделав глоток, Семён поморщился. Вкусовые рецепторы, только что омытые молодым южным вином, решительно отказывались радоваться разбавленному, с резкой нотой спирта и дрожжей, пойлу. Он поперхнулся, закашлялся, и часть пива выплеснулось на брюки.

- Ну что, где был? Что видел? – понеслись вопросы со всех сторон.

Остаток представления совершенно выпал у него из памяти. Сознание сохранило только запах её духов. Он ненадолго вынырнул из туманной мути, когда кто-то толкнул его в бок. Народ расходился.  Семён долго не мог заставить себя подняться с места.  Потом вышел на крыльцо Дома культуры, машинально закурил. Высоко в небе самолёт тянул свою царапину по безупречно чистой синеве. Было жарко.

Он пришёл домой и долго сидел на кухне, изучая царапину на поверхности стола. «Вот пробрало-то меня» - пронеслась мысль. Хотелось чего-то, но никак нельзя было определить, что на самом деле ему нужно. А нужно было вернуть настоящие ощущения. Он поднялся, поискал в холодильнике бутылку водки, не нашёл и пошёл в комнату мамы. Он вообще редко туда заходил, с тех пор, как она умерла. Пыль комками лежала в углах. Нащупав в шкафу то, что искал, он тут же скрутил колпачок и припал к горлу. Вкус был никакой. Да хуже того – отвратительный. Не испытав по этому поводу отрицательных эмоций, Семён направился в свою комнату. Подушка манила. «Надо с этим делом переспать» - пронеслось на задворках сознания.

Он закрыл глаза и оказался в необыкновенном месте. Справа и слева сводчатые потолки дробились многочисленными арками, в середине галереи несколько лесенок прятались из поля зрения в их разрезах. Свет кованых люстр через хрусталь падал на многочисленные барельефы и лепнину. Там в вечной неподвижности застыли знакомые ему люди. Вернее не знакомые лично, а понятные. Вот шахтёры держат в руках отбойные молотки, рядом с ними кузнец сжал в руках молот. Напротив – две женщины. Крепкие и ладные. Есть за что ухватиться. Не то, что сейчас показывают по телевизору. В руках у одной сноп колосьев и серп, у другой в ногах стояла корзина с фруктами, а на вытянутых вперёд ладонях лежал исполинский каравай. В следующей нише стояли летчики, чуть дальше – моряки. Все они были чем-то похожи на лавровые венки и знамёна, украшенные тяжёлыми кистями, щедро разбросанные рукой неведомого скульптора здесь же по стенам. Галерея упиралась в гигантскую мозаику, брызжущую всеми оттенками красного и золотого. Исполинские фигуры рассказывали неведомые светлые истории о радости, уверенности в себе, получении удовольствия от труда и несомненном светлом будущем для них и их детей, которые выглядывали из-за подолов матерей, стоявших рядом с их спутниками жизни. Где-то вдалеке, над их головами, в тёмно-синем небе, выше красного стяга, полощущегося на ветру, на фоне бескрайних полей благородной пшеницы,  завис первый спутник, издали похожий на солонку. Семён не знал, из чего состоит мозаика, но казалось, что если отломить кусок неизвестного камня, непременно жёлтого цвета, то будешь счастлив всегда. Воздух был сухим и тёплым. Вокруг не было ни одной живой души. В простенках стояли массивные мраморные скамейки, упиравшиеся резными лапами в истёртый гранит пола. Семён стоял, боясь шелохнуться. Он неуверенно протянул руку к ближайшей стене и рукой провёл по теплому красному мрамору с контрастными белыми прожилками. Пальцы ощутили небольшую выбоину и неровность поверхности. Он провёл по ней несколько раз, чтобы ощутить реальность происходящего. Трещинка была настоящая. Там был острый край на одной из сторон разлома. Семён повернулся, и эхо шарканья подошв по граниту отразилось от ближайших стен. Другой конец галереи упирался в доселе никогда невиданные лестницы, уходящие куда-то ввысь и скрывающиеся за большой аркой. Наконец до него дошло, что он в метро. Семён восхищённо выдохнул. Он никогда не был в крупных городах, Сан-Ремо не в счёт, и поэтому у него не было шансов попасть  сюда. Подземная красота жила своей жизнью. Он слышал какие-то шорохи и звуки, треск ламп освещения и почти неслышный гул кабелей высокого напряжения, которые были где-то недалеко, под облицовкой.

Нарастал неясный гул, становящийся всё сильнее и сильнее. Воздух вокруг напрягся от предчувствия какого-то события. В шуме стали явственно различаться металлические нотки. Подул ветер, справа и слева, почти одновременно загрохотало, и мимо, сверкая огнями, понеслись два состава.

Семён медленно открыл глаза. Сердце в груди замерло, спрятавшись где-то за рёбрами. Совершенно не понимая, что делает, он с силой ударил себя несколько раз кулаком по груди. И тут же что-то там задвигалось, забилось в истерике, желая убежать от только что пережитого ужаса. Он осторожно опустил голову на подушку, но не ощутил привычной мягкости. Подушка валялась на полу. Жутко хотелось пить, но сил подняться, и сделать несколько шагов не было. «Приснится же такое», - подумал он, - «… что же меня так разбередило? Всю жизнь мечтал в метро покататься». Руки и ноги дрожали, и всё это эхом отдавалось в животе. «Слишком много для одного дня произошло», - подумал Семён. Дотянувшись до подушки, он, наконец, пристроил голову и провалился в забытье.

На работу он проспал, и целый день всё не ладилось и валилось из рук. Мужики, наслышанные про вчерашнее происшествие, на обеде просто не давали прохода своими расспросами.

- Ну что там было, что?

- Да ну вас, отстаньте.

- Не-е-ет, Семён ты давай нам всё как на духу. Что было-то?

Он лишь вяло отбивался и замолкал на полуслове. Это было странно, потому что до сих пор Семён любил быть в центре внимания и рассказывать о своих похождениях. Так ничего толком не узнав, мужики отстали от него на время.

- Сеня, ты бы к доктору сходил, - посоветовал бригадир, может, он тебе таблетку какую выпишет. Или отрежет что-нибудь лишнее. И вообще – шёл бы ты домой сегодня. Но только завтра на работу – как штык!

Вернувшись в неурочное время, он никак не мог найти себе занятия. По телевизору показывали какую-то чушь, есть не хотелось, не лежалось, не спалось.

День тянулся за днём, пережитое постепенно затиралось, да всё никак не могло забыться до конца. На бесконечные расспросы о том, что же он видел под гипнозом он отвечал коротко – не помню. Но каждый считал своим долгом рассказать, как это выглядело со стороны. Если же сам не видел – то со слов знакомых. Или знакомых знакомых. По одной версии он летал под потолком, распевая небесные арии, по другой – разговаривал на собачьем языке. Семён постепенно отошёл от шумных компаний и полюбил уединение. Он везде чувствовал себя лишним. С Галиной он с того дня он не виделся. Она чувствовала себя в чём-то виноватой, звонила, но он ничего не отвечал, просто клал трубку. Он мог часами лежать, уставившись в одну точку. Голова в такие моменты становилась пустой. Даже не пустой, а кристально чистой. Часы настолько быстро вращали стрелками, что он даже не успевал заметить как проходят сутки. День-ночь, день-ночь, день-ночь, день-ночь…

Август катился к финалу, позолотив чёлки берёз. В квартире вдруг раздался звонок. Семён лежал на кровати, и вставать не собирался. Звонок повторился раз, два… на седьмой он не выдержал и пошёл открывать. На пороге топтался Виталик. Со смущённой улыбкой и литровой бутылкой водки. Сознание сразу выдало две трёхлитровые банки с водой в полотняной сумке. С того дня Семён даже ни разу не вспомнил о них.

- Можно войти?

- Входи. Ты чего это с бутылкой? На банки менять пришёл? – ему хотелось побыть одному.

- Да на фиг эти банки! Чего ты в коридоре меня держишь, пошли на кухню. Не видишь, я с подарком.

- За те десять лет, что я тебя знаю, ты впервые с бутылкой пришёл.

- Так есть что отметить, - сказал Виталик, радостно хлопая белёсыми ресницами, - Развёлся я!

Уже было выпито полбутылки и сосед, раскрасневшийся и довольный, по очередному кругу вёл рассказ:

- Ты Сеня, хороший мужик, но ты не прав! Понимаешь, сижу в бане, никого не трогаю, пивко с рыбкой. Тут заваливается Игорёк и говорит: «Я тут развлечения привёз». И тут моя, в первых рядах, в простыночке, вваливается! А говорила-то - на дачу поеду, к земле тянет! А я встаю и говорю: «Ну сейчас тебе земля будет пухом!»

- Но бить женщину не позволительно! – не соглашался Семён.

- То женщину, а то бабу! Бей бабу молотом – будет баба золотом!

- Не будет!

- Будет! Вот ты понимаешь… живёшь, живёшь и понимаешь, что ты – лишний. Что бабе этой ты на фиг не нужен. И вообще никому в этом мире! Даже себе.

- И что? – не понял Семён.

- Как что? Выгнал её!

- Но лишний-то ты?!

- Я!

- А выгнал кого?

- Её!

- Тогда не логично!

Шатаясь, он добрёл до кровати, но вспомнил, что забыл выключить свет на кухне. Он вернулся и щёлкнул выключателем. В квартире тут же что-то неуловимо изменилось. Появился до боли знакомый запах. Он его не слышал уже больше двух месяцев. Запах её духов! Сердце бешено затряслось. Ноги подкосились, и он осел на пол. Голова закружилась, с моря пахнуло солью, фонарики спелой хурмы засветились на ветках, и ветер поднял с дороги белую известковую пыль. Он нёсся по городу к заветному дому. Единственной важной вещью в этот момент было увидеть её. Хотя бы на миг. Ох, он бы смог растянуть его назло всем часам до бесконечной вечности. Только бы увидеть! Но ноги не держали его в этом мире. Их постепенно затягивало в мостовую. Каждый шаг стоил неимоверных усилий. Сухожилия трещали, нестерпимо кололо в боку, вены вздулись так, что казалось – сейчас порвутся. Сердце готово было выпрыгнуть из горла. Окончательно силы его покинули у каменной стены незнакомого сада. Добраться было просто нереально. Проведя всего несколько секунд на месте, он погрузился  в сухую землю до пояса. Пытался лечь плашмя, чтобы увеличить площадь опоры, но его потянуло ещё сильней и быстрей. Мелкие камешки впивались в лицо, сдирая кожу. Земля лезла в рот и ноздри, душила. Потом темнота отступила. Он пытался одновременно вздохнуть и выплюнуть всё то, что скопилось у него во рту. Тело чувствовало под собой ровную твёрдую поверхность. Истёртый гранит. Пол был затоптан и грязен. 

Он дополз до ближайшей мраморной скамейки и с трудом взобрался на неё. Взгляд поймал знакомые лепнину и барельефы. Только фигуры были обезображены. У кого-то не хватало руки, у кого-то ноги. Красивые женщины превратились в абстрактных уродцев. Кое-где мраморные панели отвалились, горели не все светильники. Подсветка панно не работала, но даже без неё было видно, что искусная картина местами осыпалась. На противоположном конце загадочные лестницы двигались и издавали неприятный шум. Только направлены они в этот раз были не вверх, а вниз. Воздух был холоден, сыр и затхл. Он услышал, как и в прошлый раз, нарастающий гул приближающегося поезда. Решение пришло быстро. В нем жило два человека и осталось только выяснить, кто из них лишний. Прихрамывая, он добрался до платформы и как только поезд вынырнул из тоннеля, прыгнул на рельсы.

Семён дотянулся до кнопки звонка. Виталик открыл.

- О! Какие люди! А говорят, что ты с наших посиделок не просыхаешь! Октябрь на дворе!

- Нет, завязал.

- Ну я вот и вижу – побритый, в костюме. Правда, худой, да и круги под глазами. Да ты проходи! Может, по рюмочке?

- Нет, я завязал. Завтра поеду подшиваться.

- Тоже дело… а может, тогда чайку?

- Да нет, я вообще по делу. Завтра в больницу поеду, а на выходных в деревню решил смотаться, на природу. Подлечусь. Травок попью. Воздухом подышу.

- Денег дать?

- Не, деньги ещё есть. Ты мне дай ружьё, я там уток погоняю. Может, на кабана схожу.

- Так сезон-то уже закрылся.

- Ничего, у меня там егерь знакомый.

Толстый усатый майор, опёршись на перила, курил и ждал, пока работяги из местного домоуправления высадят дверь. Рядом стояли соседки, и обе нервно теребили халаты - одна на груди, вторая чем-то звякала в карманах. Наконец дверная коробка лопнула, подняв облачко пыли и на лестничную клетку поплыл сладковатый запах. Одой из женщин стало дурно.

- Ну что ты за человек! – бесцветно сказал майор подбежавшему сержанту, Сказал же – нормальных понятых зови!

- А  где я их найду! Все на работе. Одни бабушки по домам сидят.

- Короче, зови экспертов, труповозку, и нормальных понятых! Мигом!

Майор снял фуражку, достал из кармана платок, и, крепко прижимая его к носу, вошёл в квартиру.

В одной из комнат, за круглым столом, стоящим у окна, сидел… нет… на столе лежал труп мужчины, предположительно лет 35 с признаками насильственной смерти, а именно – огнестрельным ранением. Выходное отверстие было в районе лопатки. Рядом же лежало предположительное орудие убийства – гладкоствольное ружьё марки «Иж». Убитый был, предположительно, хозяином квартиры. Семёном Кононовым. Смерть произошла около пяти суток назад. Рядом с трупом, на поверхности стола, лежали многочисленные листы бумаги, исписанные не по-русски. Предположительно – стихами.