СЕРИК ВЕТОШНЫЙ

   Всё началось с того, что Борис Мирилин ломик завязал на шее у молодого специалиста - мелиоратора Сергея Свешникова, ещё в школе наречённого деревенскими остроумниками Сериком Ветошным. Произошел печальный факт обвязки ржавым галстучком  единственного в селе жениха с высшим образованием, вечером, принародно – на танцах в клубе.

- А это ему вместо протокола, чтобы хвост свой кобелиный подальше упрятал, да языком поменьше размахивал. А не уймётся,  глупую бошку бороной укутаю, пусть поспит с удобствами, глядишь, задумается, - уходя из клуба, заявил сельчанам Мирилин и пнул свежеиспечённого кандидата в интеллигенты под зад коленом. Свешников не удержался и повалился бурячно-пунцовым носом прямо на сцену, да вот только до пола не достал. Повисший на шее лом рогатиной вошёл в половицы, и мелиоратор, покачиваясь,  раскорячился на полу, как козёл перед стенкой. От хохота сельчан шторы веером разметало,  штукатурка кусками посыпалась  Клубная гордость – огромная чешская люстра зашаталась от неожиданности, и, покачиваясь, заморгала  пыльной гирляндой. Единственная на всё здание форточка, вздрогнув, рухнула под ноги воющих от смеха. А вороньё, годами оккупирующее чердак и крышу, от страха с таким ором взметнулось в небо, что больше никогда уже не возвращалось не только на засиженное место, но и в село.

Ветошный с трудом вытащил лом из пола, пошатываясь, встал. Его багровое-сизое, потное лицо напоминало сморщенную позднику. Дёрнув несколько раз за железные концы, он всхлипнул, чертыхнулся и вначале тихо, а затем всё сильнее и сильнее запричитал, обращаясь к тем, кто был в клубе:

- Мужики, парни, а… мужики, а если вместе, по трое с каждого конца, разожмём? Только бы с шеи снять, а!? Ну, что гогочите. Ну, что вам стоит, мужики, а… вместе. Да если скажите, я заплачу, литру дам! Нет, две! Три! Хотите – три поставлю, только не расходитесь, мужики, снимите… а? Ну, сколько скажете, столько поставлю, мужики… и… и!

Никто из сельских к лому даже не притронулся. Ухохотавшись, разбрелись по домам. Танцами пожертвовали, только бы не слышать сериково нытьё.

 Всю ночь бродил Ветошный от дома к дому, упрашивая помочь снять ломовую ношу, но сельчане только отмахивались.

- Ты  хочешь, чтобы Мирилин и нас к тебе  в отряд кобелиный принял, а для достоверности  повесил каждому по ржавому ошейнику? Нет! Избави «Бог» от такого счастья. Или думаешь, в селе ломов на всех не хватит?! Не волнуйся, ещё и на городских останется.

- Вы трусите, вы боитесь его! – причитал возмущённый Свешников.

- Глупец, не боимся, а уважаем. И поступок Борисов, да и самого! А тебя, Ветошь блудливая – нет, понял? Походи ночку, подумай – почему, а к утру глядишь, кто  и сжалится, или сам Борис смилуется и снимет своё рукоделие с твоей козлиной шеи, – отвечали ему, усмехаясь, и, похлопав Серика по плечу, уходили, оставив  Свешникова наедине с железным приговором.

Даже к участковому Матвею Захаровичу Таволгину бегал Серик, собирался написать заявление о покушении на его жизнь, но капитан, осмотрев петлю на шее, только улыбнулся.

- Поймите, Ветошников… извините, Свешников, покушения на вашу особу в поступке Мирилина не усматриваю. Ломик завязан просторно, никаких удушающих действий организму вашему не причиняет. Похоже, Мирилин тряпку с железякой перепутал, сие, скорее всего от дальнозоркости. Максимум, что могу, порекомендовать Борису Ивановичу к окулисту сходить, провериться. А вообще-то, при его-то силище, скажи Богу спасибо, что не удавил. Хотя надо, надо. Вера-то из-за тебя в петлю полезла, хорошо, хоть уследили, откачали, а ты…

- Я-то здесь причём? Мало ли от кого она забеременела...

Таволгин схватил Свешников за подбородок.

- Ах ты, тварь ломовая, ты, что девчонке брехал,  когда брюхатил? Жениться поклялся, дом, машину, сады райские сулил, а когда узнал о ребёночке, за минуту и от неё и от своих слов отрекся! Запомни, ветошь слякотная, слово вякнешь против Бориса Ивановича, не лом, а решётку тюремную тебе ниже пояса подвешу, понял!?

Последний, к кому добрёл Серик, был сварщик Николай Лютиков, или по-народному  Котя Лютый, прозванный так за добрый нрав и неистовую игру на гитаре, особенно во хмелю.

Не успело солнышко коснуться вершинок сонных травинок, как Николай чуть было не подавился горячей картошкой, увидев Ветошного у себя в квартире. Опухший, после бессонной ночи, с серо-зелёными кругами под глазами, тот ввалился в незапертую дверь холостяцкой берложки Лютикова и застонал.

- Котя, проси что хочешь, доставай автоген, срежь эту гадость с моей шеи! Умоляю, Котя!

Николай, задыхаясь от застрявшей горячей картофелины, метнулся к ведру с водой и, плеснув в себя спасительной жидкости, отдышавшись, прохрипел.

-  Конечно  потише нельзя, обязательно все село разбудить надо. Ты что же, так и бродишь с вечера с этим ярмом? За всю ночь никто снять не отважился?!

Свешников покачал головой и, ухнув, опустился на табурет.

- Котя, не могу больше, Котя! Автогеном, чем хочешь, Котя, освободи, Котя! Ты же мне хоть и троюродный, но брат! Брат, Котя! Мы же почти родные, Котя! Я тебе за это новую гитару импортную, самую лучшую – какую скажешь! Из райцентра, из города, да хоть из столицы! Пешком сбегаю! Котя, выручай!

Лютиков присел рядом, почесал затылок, потрогал пальцем натёртую ломом багровую шею Серика.

- Конечно, автогеном не получится. Пока ломик резать буду, из тебя жаркое без гарнира сотворю, а за это тюрьма полагается. Конечно ты  того… Ветошный, но судить-то,  как за человека будут. Нет, это не вариант, конечно. К Мирилину обратно идти надо. Он из лома бантик соорудил, он пускай и выправляет. С такой петлёй и родственные чуйства не помогут.

- Издеваешься. Он мне Верку вовек не простит, племянницей как-никак ему доводится.

Лютиков снова почесал затылок, опять потрогал пальцем вишневую шею Свешникова.

- Конечно, в твоём положении техника бессильна, Серик, очень  плотная упаковочка. А ежели по совести другого пути нет, конечно. Или к Верке в колени падай, она душевная, глядишь, и простит, или к Борису. Конечно, к самому рискованно, как бы туже не затянул хомутик, вдруг ещё и Алку с Клавкой припомнит.

Свешников, икнув, махнул рукой.

- Был у Верки, даже на порог не пустила.

- Конечно, с чего бы?  На всё село ославил. Ей рожать-то какой срок? К Новому году?

Свешников опустил голову. Николай встал, подошёл к кастрюльке с горячей картошкой, достал с полки тарелку.

- И чего ты от неё нос воротишь? Девка как девка, не порченая, не уродина, приветливая, в хозяйстве понимает. Женись да радуйся. Конечно, теперь с ломовой репутацией от тебя даже шалавы отвернуться. Кумекай. А тут и при бабе, и без лома. Глядишь, через Верку и тебя слегка зауважают. Конечно, чем не вариант?

- И о чём я с ней говорить буду? Она доярка, а я с высшим, между прочим, образованием, - вскинул гордо голову Серик и тихо вскрикнул. На натёртой ломом шее выступили капельки крови.

- Да, диплом у тебя премудренький, какой-то мелиоративно - скользкий, а вот  умишко – тухленькое. Его запашок никакими степенями да званиями не отобьешь. Живёшь, на людей жирафой поглядываешь, вон – железяку с шеи снять, и то всем селом отвернулись, и на учёность не посмотрели. Презирают тебя, Свешников в селе, терпят и презирают.

Ветошный вскочил от негодования. Его багровое лицо покрылось лиловыми пятнами.

- Я к тебе не лекции выслушивать пришёл, я с бедой, а ты в насмешки. Не лютуй, скажи, что делать?

- Картошку доедать, а то простынет. Да и денёк сегодня предстоит не из лежачих, водопровода последнюю ветку тянем. Конечно, вряд ли пообедать придётся. Тебе сколько положить?

- Не изгаляйся. Какая картошка, какой обед! Мне что, всю жизнь с этой ржавчиной таскаться!

- Зачем – всю. Пока не образумишься.

- Это я-то необразумленный? Да я… я… пять лет у лучших профессоров, да я ни в каком-то техникуме, а в самом институте…

- Конечно. Если бы ты был таким учёным, давно бы зашёл в мастерскую, одну сторону лома зажал в тисках, а другую попросил меня отжать длинной трубой, а не поджаривать твою дипломированную шею автогеном. Глядишь, и освободили бы  тупую бошку от мирилиновского колье.

Свешников обрадовано хлопнул себя по лбу.

- Ну, Котя, ну, гений! И как я сам не дотумкал! Давай, быстрее, пока село не проснулось. Я им ещё покажу,  как мне отказывать, я…

- Эх, якалка… Конечно, если бы ты действительно не был братом, я бы тоже  не стал помогать. Пошли  придурок образованный.

Николай вздохнул, выругался шепотом, и поплёлся  в мастерскую.

***

На работу Свешников пришёл, не поднимая глаз,  как всегда,  с гордо поднятой головой, но с платочком на шее. Пока спешил по улице, некоторые ехидно поинтересовались, где ломик потерял? Может, помочь, разыскать, вернуть драгоценную ношу? Свешников отмолчался. В бригаде, которую ему доверили как специалисту с дипломом, рабочие тактично помалкивали о вечернем происшествии, но стоило, кому нибудь рассмеяться, или хотя бы улыбнуться, Серик вздрагивал, он был уверен – веселуют над ним, тишком веселуют.. Кое-как проболтавшись до обеда, соврал, что  надо срочно уехать по делам в райцентр, а сам, сбежал  домой. По дороге заглянул в ларек за сигаретами. Продавщица, отсчитывая сдачу, не удержалась, съязвила.

-  Серик, а может сдачу не монетками, а ломиками выдать, глядишь пригодятся!?

Свешников огрызнулся, но скандалить не стал.  Дома завалился на кровать и моментально уснул после бессонной ночи.  Мать, Наталья Алексеевна, глядя на серое, беспокойное лицо сына, перекрестилась, прикрыла дверь, села в кухне на табуреточку и тихо-тихо, подвывая при каждом вздохе, словно заскулив – заплакала.                                  

А Ветошному снился сон. Он стоял на сцене в клубе и обручами от люстры обвязывал Мирилина. Обручи были горячими, рубашка и брюки у Бориса Ивановича  дымились, но Серик голыми руками, как паук муху, всё плотнее и плотнее опутывал Мирилина раскаленным железом. А когда обручи закончились, Серик схватил несколько ломиков и, как на новогодней ёлке ленточки, завязал роскошным бантиком на шее, на руках, ногах Мирилина. Один удалось засунуть Борису Ивановичу в нос и затянуть кольцом. Свешников ухватился за него и стал размахивать над головой, как платочком.

- Помогите! – закричал Мирилин, обращаясь к сельчанам, – Отнимите! Но те, презрительно отвернувшись, расходились по домам, – Серёжечка, не позорь, прости, отпусти! Мне больно! - стонал Борис. Но Серик всё сильнее и сильнее раскручивал Мирилина, как воин пращу, потом резко разжал кулак и Борис полетел далеко-далеко, на окраину Вселенной, сшибая на пути кометы и звезды. Серик победно вскинул руки и вдруг увидел, как золотая лавина сбитых Мирилиным небесных тел несётся прямо на голову Серика. Он попытался увернуться, убежать, но огненная волна беснующим потоком устремилась за Сериком. Он побежал к реке, но жар от волны уже ложился на шею, плечи. И тогда Серик закричал от страха и… проснулся. Действительно, словно опалённые огнем, горели натёртые ломиком плечи и шея. Мать, услышав стоны сына, осторожно вошла в комнату.

- Серёженька, я тут сметанки с яичком и пустырничком намешала, надо бы натереть, поможет, вот увидишь, поможет, болит, чую, болит...

- Прекрати, – брезгливо бросив взгляд, – огрызнулся Серик.

Поможет! Кому? Мне! Ты лучше скажи, куда патроны от  охотничьего ружья засунула. Утром искал, не нашёл. Куда запихала?

Мать испуганно всплеснула руками.

- А ежели столкуетесь, Серёженька? А ежели по суръёзному, и Борис не отступится? Неужто убивать друг друга станете…

- Мать, если и сговоримся, молва впереди нас побежит. Даже до оружия не дойдёт дело. Первым примчится участковый и такое устроит… пыль до небес подымет. Не только ружья, кухонные ножи и вилки поотнимает. Да и мужики – они же стеной встанут из-за Мирилина. Не дёргайся, дуэли не будет, а скандальчик прогремит хорошенький – мало не покажется, всё мне на пользу.

- Разобьешь ты бошку свою непутёвую об эту стенку, и об эту пользу расквасишь, Сережёнька, помяни мое слово – в лепёшечку. Может, проще, без всякой зауми, пойти к Верке, повинится, единственный человек на всё село тебя искренне любит, непутёвого, а ты нос воротишь. Да и мне пора уже внучат поняньчить. Годы не чугун – сосулькой тают! - затараторила Наталья Алексеевна, пытаясь обнять сына, но тот, увернувшись, встал у окна.

- Ну, всё, раскудахталась. Говорю тебе, утраченный авторитет вернуть надо. Или они меня, или я их. Неужели элементарного не понимаешь?

- Было бы что возвращать, - выдохнула мать, не глядя на сына, и хлопнув дверью, вышла из спальни.

                              ПЕРЧАТКА.

Серик полежал ещё, разглядывая потолок, выкурил пару сигарет, затем  нехотя поднялся, взглянув на часы, вышел к матери на кухню.

- Мать, ты перчатки не видела?

Наталья Алексеевна, расставляя на столе тарелки и чашки, удивлённо обернулась.

- Зачем? На улице с утра жара за двадцать.

- Мать, вспомни классику. Чтобы вызвать на дуэль, перчатку надо швырнуть в лицо обидчику.

- А варежку нельзя?

Свешников неожиданно для себя расхохотался.

- Конечно, лучше сапогом кирзовым – да в глаз. Но правила предполагают  перчаточки, и желательно лайковые, мягонькие – и по щёчкам.

- Плохие правила, худые. Рукавички жалко, выкинешь, а зимой опять новые покупать – одни расходы: - проворчала Наталья Алексеевна и достала с вешалки серые хлопковые  перчатки.

- Серёженька, я их только два раза в огород одевала, когда картошку копали, выстиранные, почти новые, зачем на кожаные тратиться.

Серик  нахохлился.

-         Мать, я тебе что, тракторист или пастух – дешёвкой швыряться, что люди скажут, доставай дорогие!

***

На работе, кое-как отбыв в поле до обеда, Свешников сослался на срочные дела и отправился искать Мирилина в селе. Борис Иванович работал ветврачом и в этот день на ферме занимался прививкой коров и быков.

Их загоняли в специальный загон, где Мирилин выстригал в шерсти животного небольшой кружочек на шее, обрабатывал спиртом и шприцом вводил вакцину. Сам Борис Иванович находился в загоне, а его помощница Настенька Завъялова  подавала инструменты и медикаменты через дощатое ограждение.

Свешников никогда не видел Мирилина в деле,  и был удивлен, наблюдая,  как животные неторопливо подходят и спокойно стоят, принимая далеко не безболезненную процедуру.  Борис Иванович поглаживая их, всё время о чём-то говорил, размеренно, тихо, но улыбаясь. При этом каждую корову называл по имени.

- Он что, в этом тысячном стаде всех в лицо знает? – спросил изумлённый Серик Настеньку.

- Почти, – недовольная тем, что её отвлекают, фыркнула девушка, – а как иначе лечить, наблюдать, профилактировать – они живые. А вообще-то отойдите подальше, сейчас бычки пойдут, а они в такой ситуации непредсказуемы.

Действительно, один из быков так буйно взбрыкнул, что ударом копыт разнёс верхнюю часть деревянной изгороди. Низко опустил голову и, взревев,  ринулся на Бориса Ивановича. Испуганная Настенька вскрикнула, закрыв ладошками лицо, Свешников инстинктивно попятился назад, и только Мирилин привычно, будто ничего не произошло, уловил буяна за рога и резким движением вывернул голову так, что бык, ещё раз взбрыкнув, упёрся в Мирилина, захрипел и рухнул на колени.

Минут двадцать Серику пришлось, дожидаясь, наблюдать за работой Мирилина, пока тот не провёл вакцинацию всего стада и не вышел из загона. И каждый раз, когда Мирилин ставил очередного зарвавшегося бычка на колени, Серик вздрагивал, отступая от загона.

- У тебя что? Заболел кто? – увидев Свешникова,  спросил сочувственно Мирилин. Подожди, я отмоюсь и поглядим.

Серик, ожидающий совсем иного разговора, в первую минуту растерялся, но, вспомнив, зачем пришёл, гордо вскинул голову и надменно, слегка заикаясь,  заявил.

- Я, я по личному делу. Я компенсироваться желаю. В общем, я недоволен твоим поведением, Борис Иванович, в ситуации с ломом, и как сторона, требующая отмщения, вызываю тебя на дуэль.

Резким движением руки, сохраняя презрительную ухмылку на лице, Серик попытался достать перчатку из кармана, но потные  пальцы предательски затряслись, перчатка выскользнула, а вместе с ней вывалились и полетели под ноги на пыльную дорогу связка ключей, пачка сигарет, зажигалка. Серик машинально нагнулся,  чтобы поднять упавшие вещи, и вдруг услышал тоненькое хихиканье Настеньки, из-за спиной Мирилина.  Ему показалось, что на спину, шею, голову,  даже на ладони обрушились волны осколков стекла. Капельки пота выступили по всему телу, словно пытаясь смыть боль от Настенькиного смеха. А Мирилин, сочувственно глядя на копошащего у его ног Ветошного, покачал головой и отошёл в сторону. Серик, задыхаясь, поднялся, торопливо рассовывая по карманам пыльные ключи, сигареты зажигалку.

- Значит, дуэль, говоришь, - спокойно переспросил Борис Иванович, - это хорошо, давно в деревню циркачи не заглядывали. Драться-то на чем будем? На кулаках, на палках, на граблях или вилах, шпаги только в музеях остались, и то не во всех…

- Так это, на ружьях, Борис Иванович, на охотничьих ружьях!

- А у тебя разве есть? - потирая виски, спросил Мирилин, - Ах, да, я и забыл, отцовская двустволка. Семь лет назад вместе в райпо с Николаем Петровичем  покупали. Отца нет, а ружьишко, ишь ты, в таком редком дельце и  пригодилось. Ну, что же, раз с  папашиного решил  палить, значит, так тому и быть. Я согласен. Присылай секундантов, будем договариваться, где стреляться.

- Каких секундантов? Так, мы вроде бы и …

- Серик Ветошный, давайте делать, как положено, пусть и по-древнему, но по статусу, - неожиданно перешел на «вы» Мирилин, - Насколько я понимаю, драться до смерти придётся, а теперь представьте,  как выжившему на суде оправдываться. Ему по нынешним временам  убийство «повесят» и лет на двадцать в каталажку упекут. Секунданты, какое никакое, а оправдание, свидетелями пойдут, что убийство было честное, вроде самообороны. Глядишь, в суде и с понятием отнесутся, скостят, не больше пяти дадут. В общем, с рассветом  жду двоих. Участковый с утра в район уезжает, вот и нужно успеть до его возвращения, чтобы не вмешался.

Борис Иванович взял саквояж с медицинскими инструментами и, не спеша, ушёл в ветлечебницу. Настенька побежала следом. А Сержик почесал затылок  рукой с зажатой в ладони перчаткой и выругался на быка, таращившего свои воловьи глаза из-за ограды.

- Чего зенки вылупил? Эх, скотиняка, скотиняка, что же ты так опростоволосилась. Рогами шевелить надо, а ты чуть что, и на колени. Расхлебывай теперь за тебя, за…

Ветошный задумался, как обиднее обозвать быка, но ничего лучшего, чем «импотент сохатый», не изобрёл. Усмехнулся, поднял с земли сухой комок земли и швырнул в животное. Увидев, как бык испуганно метнулся в сторону, презрительно сплюнул,  и побрёл к дому.

   По дороге, проходя мимо кладбища, он вдруг явственно представил себя вначале в гробу, а затем лежащим  в могиле. Над ним проезжали машины, тарахтели тракторы, доярки спешили на дойку, пастухи, покрикивая, загоняли стада в стойло. Грачи бесстрашно пикировали на засиженное чучело в огороде, сороки безумолку трещали о последних событиях в селе, воробьи купались в пыли, а голуби счастливо ворковали на чердаках домов. А вокруг, наливаясь живительной силой, зрели яблоки, груши, кукуруза, подсолнухи, расцветая, купались в солнечных лучах цветы и чертополох.  Ничего не изменилось в жизни, ничего! Только он, Серёжа Свешников, холодный и печальный, лежал под землёй, никому не нужный, осмеянный и пристреленный. А ещё ему почудилось, будто кто-то из сельчан воткнул в холмик над его могилкой, небольшой, но почему-то с огромной надписью «От благодарных потомков!», написанной бычьим хвостом. Задумавшись, Серик споткнулся и растянулся возле кладбищенской ограды. Поднимаясь и отряхиваясь, он даже не заметил, как перчатка выпала из кармана и  повисла на  полыни.

  Домой, слушать матушкины причитания, идти не хотелось,  и он свернул к Коте Лютому.

Николая застал у зеркала с электробритвой в руках, рядом на стуле висели новая белая рубашка, тщательно отутюженные брюки и пиджак с начищенной медалью «За трудовую доблесть». Лютиков, насвистывая «Смуглянку» собирался бриться.

- Никак, Мальбрук на парад собрался, - глядя с завистью на медаль, попытался пошутить Свешников и присел на диван.

- Конечно, поход – это приятно, - включив бритву, ответил Николай, но наше время не воинственное, а посему и дела наши более скромные, тыловые.

- Не понял, что за случай тебя заставляет парадиться?

- Обныкновенный, самый что ни на есть житейский, сватать иду дружана своего, Сеньку Конкретного.

- Это который из Михайловки? Ну, наконец-то одумался. Мужику за тридцать, а он всё по вдовам да шалавам шмандает. Пора уже и за ум браться.  И кто же его пассия?

Котя выключил бритву, повернулся к Сержику. По его лицу блуждала лукавая ухмылка.

- Конечно, ты наивный и как будто ничего не знаешь, или только  из капусты вылез. А может,  прикидываешься?

Серик, предчувствуя недоброе, встал.

- Котя, ты мне голову не морочь, сканвордов и без твоих хватает. Говори, как есть.

Лютиков отвернулся и снова включил бритву.

- А я и говорю, как есть. Конечно, Верочку твою сватает. Сенька уже и с матушкой её вроде бы договорился. Ты же знаешь, они вместе на пекарне работают, вот и сладили, так сказать, по-соседски.

Ошарашенный Ветошный плавно опустился на диван, судорожно полез в карман за сигаретами:

- А я! – то ли простонал, то ли выкрикнул Свешников.

- А что ты? – Лютиков снова выключил бритву, - ты своё отъякал. Конечно, пока ты с Веркой шуры-амуры крутил, твою судьбу никто не рушил, а теперь извини: отрёкся, открестился, сбежал, испарился.  А свято место, сам знаешь, долго пусто не бывает.

Серик покрылся весь мелкой испариной.0

- Какое святое, у неё же ребёночек от меня будет, она же меня одного…

- Серик, ты вроде с дипломом, а рассуждаешь, что чурка необразованная. В какой век живём, подумай? Сегодня медицина за час и не такие проблемы решает.   Сенька говорит так: «И ей меня за похождения упрекать резону не будет, и мне её». Так что в балансе и грешные, и святые. А когда поженятся, всё судьбой сгладится. Сам знаешь, муж и жена одна сатана.

Лютиков выглянул в окно, кому-то помахал рукой. Затем торопливо надел рубашку и брюки.

- Всё, бегу, Серик. Извини, твоё время кончилось.

Из квартиры Лютикова Свешников вышел, пошатываясь. От обиды безумно болело сердце. Но, что будет делать дальше, он знал точно.

                                        СВАТОВСТВО.

Как Серик дошел домой, как, отталкивая мать, схватил ружье, как вернулся к усадьбе Иванцовых, он не помнил. Очнулся у калитки, увидев испуганное лицо Вериной мамы – Алевтины Ивановны. Пнул калитку ногой, вошел во двор, сел на крыльцо, дрожащими руками достал сигареты, закурил. Ружье положил на колени. Со скрипом открылась дверь и опасливо,  прикрывая одною рукой лицо, а в другой держа сковороду, осторожно, словно приближаясь к огнедышащему пожарищу, к Серику подступила Алевтина Ивановна.

- Ты к чему пришел?

- Свататься.

- С ружьем?

- С ружьем.

- А, что нельзя по-людски с цветами?

- Можно. Времени нет.

- И где ж ты его растерял?

- Сейчас михайловские подъедут, с Сеней Конкретным, тогда и узнаете.

Алевтина Ивановна стряхнула с платья видимые только ей крошки, поправила прическу, положила сковородку возле Серика, села рядом.

- Раз пришел первым, сватай первым. Говори что положено.

- А что положено?

Алевтина Ивановна тяжело вздохнула, взяла из рук Серика сигарету, выкинула.

- Про сокола говори ясного, про голубку белую, про тоску свою черную, про любовь  кипучую - неминучую.  Традиция.

- А можно без нее?

- Без кого?

- Без традиции.

- Тогда встань, поклонись, скажи, что жить без Веры жить не сможешь, просишь ее руку и сердце, и моего благословения.

Серик встал, положил ружье на сковороду, поклонился.

- Жить не могу без нее, без Веры, руку прошу и сердце с благословением.

Алевтина Ивановна тоже встала, словно нечаянно столкнула ногой с крыльца сковородку и ружье. Поклонилась.

-  Конечно, положено жениху вперед сватов засылать, да у Верочки согласия спрашивать, но …

Алевтина Ивановна запнулась, подбирая слова.

- Но раз уж вы с Верой промеж собою давно и без обычая сладились, так сказать по-нынешнему, по-городскому, делать нечего – пусть свадьба  будет по-современному. Благословляю. В дом проходи.

Серик кивнул и стал оглядываться,  пытаясь отыскать,  ружье.

- С оружием нельзя, примета плохая – подталкивая парня к двери и поправляя прическу, улыбаясь, ласково пропела,  Алевтина Ивановна: – заходи, не озирайся, не к чужим идешь. Но Серик застыл у двери.

- А как же михайловские?

- Никак. Опоздали. Поспешать надо было. Кто первый, тому и пряник.  Перекрестись.

- Зачем?

- А ежели от слов своих отрекешся, Бог тебя накажет.  И тебя и род твой до седьмого колена оставит без копья и полена.

Серик потоптался у порога,  перекрестился и вошел в сени, Алевтина Ивановна  спустилась с крыльца, нашла ружье и зашвырнула в густые  заросли шиповника у забора. Вернулась в дом и ахнула. Серик сидел, скрючившись на табуретке, прижимая руки к груди.

- А Вера где?

С трудом выдохнул он.

- К тебе побежала, как узнала, что сваты приедут, я ведь ей не говорила до последнего про Сеньку.

- Ко мне?

- К тебе, к тебе, к кому же, на меня жалится, за то, что я сватов призвала. А вы, что, разве  ни встретились? Странно, а зачем ружье схватил, я уж думала, меня порешить прибежал.

Серик с трудом покачал головой и прошептал.

- Сватов.

Алевтина Ивановна торопливо подошла к серванту, достала несколько упаковок с различными лекарствами, выбрала одну.

- Прими, положи под язык, полегчает, а хочешь, я в больничку сбегаю, вдруг совсем оплохеешь.

 Серик подрагивая,  показал на стакан.

Алевтина Ивановна  кинулась наливать воду.

-         Все хорошо будет Сергунечька, все хорошо! Ничего, до свадьбы заживет, а после и совсем забудется. – Шептала она, поглядывая на бледного Свешникова.

Действительно, довольно скоро лицо у Серика порозовело, и он облегченно вздохнул.

Обрадовано заулыбалась и Алевтина Ивановна.

-         Говорила я твоей матушке, когда дитем скарлатиной болел, в район тебя надо везти было, серьезная болезнь скарлатина, стервозная, с осложнениями, нет, не послушалась, все по бабкам бегала, все травками отпаивала. Вот теперь и маешься с сердечком. Ничего, мы тебя излечим Сергунечка,  переживать тебе нельзя сильно, Сергунечка, нервничать. Ничего, ничего, с Верой  спокойно будет, а уж со мною вдвойне.

Свешников приподнял припухшие веки. В дверях стояла зареванная и удивленная Вера.

-         Сергей, а  ты откуда здесь, а ты чего расселся, да еще со стаканом! Не рано ли в праздники ударился. Ты знаешь, что сюда сваты едут от Сеньки Конкретного. Мамка наслала, мамка. Я уж думала,  нет тебя, в поле еще. Я и к Мирилину уже бегала,  что бы отгородил от  непрошенных.

Серик выпрямился, ухмыляясь, потянулся.

-         Ох, Верунчик, как приедут, так и уедут.  Пусть пошумят, поразвлекаются,  а то у местных сплетниц языки усохнут от безделья.

Вера,  не понимая, глядела, то на мать, то на Свешникова.

-         А вы это… вы, что веселые такие, выпили тут чего покрепче и куражитесь, все болота  по колено, все моря с наперсток?

Серик протянул Вере стакан.

-         Ох,  и сурова вы Вера Александровна, изведайте, какой крепости сей продукт,  и какой куражной силы.

Вера осторожно взяла стакан, принюхалась, вздрогнула и вдруг с тихим воплем  кинулась к Сержику.

-         Господи, опять сердечко, Сереженька, да, сердце схватило, Господи,  Сереженька, больно, Сереженька, расстроился за то, что я тебя ночью не пустила, прости меня глупую, успокойся, успокойся; -   встав на колени, всхлипывая и целуя  Серика, запричитала Вера; - Хочешь, совсем у нас оставайся, я уже и мамке сказала, что мне никто не нужен окромя тебя, совсем  никто Сереженька!

Свешников хотел,  что-то ответить, но в дверь протиснулись Коля Лютиков, Семен Конкретный и еще двое михайловских мужиков. Котя с ходу хотел пропеть выученные за ночь слова про князя молодца лихого удальца, подобающие столь высокому торжественному случаю, но так и замер с открытым ртом. Ошарашенные,  увиденной сценой застыли и остальные. И только Семен Конкретный, словно и не ожидал ничего иного, снял фуражку и, хмыкнув, тихо выругался.

-         Эх, мужики, то ли мы запоздали, то ли с адресом обознались. Вот вляпались, как …

-         Точно, долго шли, еще дольше ехали: - За спиною вошедших,  выросла  мощная фигура Мирилина. - Семен Иванович, Николай Алексеевич, Виктор Тихонович, Андрей Николаевич прошу без уговоров в качестве сватов покинуть помещение или оставаться здесь только гостями и добрыми соседями.

-  Это как это, как это? Мы еще вопроса не задали, рта не раскрыли,  а уже ответ получили, так нельзя. – попытался хотя бы для приличия  пискнуть Котя Лютый, но Семен, ухватив его за локоть молча вытащил на крыльцо.

-         Объясняю особо непонятливым конкретно, если в тебе хоть капля гордости есть, мы на этом празднике жизни лишние, понял. А все что взяли с собой – конкретно у тебя пропьем, поехали.

-         Конечно можно и у меня, но,  что люди скажут?

-         О чем скажут - не подумают, а о чем подумают - промолчат, уразумел?

-         Нет: - испуганно замотал головой Лютиков: - но все равно поехали, к чему  добру  пропадать.

*****

А зори над Долиной яркие. И если однажды они вам встретятся, особенно утром, то уже никогда вы не забудете их красочной, переливающейся над бесконечно белесой степью, пурпурно – вишневой радуги. Вначале крадучись, словно боясь обрезаться,  об острые стебли ковыля, заря промелькнет редкими всполохами над сонной Долиной, присматриваясь, а хватит ли ее красоты  бескрайнему  степному океану. Затем прикоснется к одному из бесчисленных курганов, замрет, вспыхнет багряно – алым взглядом, видимо вспоминая прошлое, вздрогнет, на мгновение погаснет и опадет вишневой  тенью. И тут же разольется гранатовым туманом, обнимет каждую травинку, как драгоценную весточку из минувшего. Выслушает всякую, все гуще и гуще наливаясь рубиновым соком негодования, и вдруг  метнет в  почерневшее небо, сорванный с головы огненный платок,  и расплещет над седой равниной то ли думы свои о нелегкой доле зажигать новый день, то ли тоску о тех, кто зари  уже никогда не увидит.

Алевтина Ивановна Иванцова и в свои сорок лет,  любила зори, той неповторимой детской, трогательно нежной любовью, которая не уходит с годами, а наоборот, разрумянивается все сильнее и сильнее с каждым новым утром. Вот и сегодня, после так неожиданно начавшего сватовства, проводив последних гостей, Серика с матушкой, она стояла у калитки, смотрела на первые всполохи разгорающейся зари и тихонечко всхлипывала. Конечно, не такого праздника выстраданного и  вымученного ей хотелось бы, но, судьбе не прикажешь. Борис Иванович, Мирилин, стоящий рядом, молча обнял Алевтину.

- Ну, сестренка, и мне пора. Зря плачешь, не так уж все и слезно получилось, пол села посчитай сбежались на Верочкино сватовство, и вина хватило, и с закуской не оплошала. А как молодежь то веселилась! Посмотреть приятно. Хороший праздник удался, хороший. Вот мы с тобой родные, а всю жизнь тебе удивляюсь, как умудряешься за три версты из под горы видеть. Когда успела наготовить, а вино, где столько про запас хранила!?  Живешь, не торопишься, а везде поспеваешь. И с Сериком поражаюсь, как ты лихо управилась. Откуда знала, что прибежит сегодня свататься. Я лом ему на шею вешал, не помогло,  ума только и хватило на дуэль  вызвать.

Алевтина Ивановна вздохнув, вытерла слезы, улыбнулась.

- Боренька, Серик самолюбив до крайности. Хоть плуг ему на шее завяжи – не поможет. Я как узнала, что ты в клубе не сдержался, сразу поняла, или из села уедет насовсем от позора, или  мстить будет.  Да и бабам нашим хоть как-то рот заткнуть надо было. Уж больно лихо ты с Сериком и ломиком, такое  долго не забывается. Как бы анекдотом потом не стало.

-  Ну, ладно, ладно, ни ему первому, досталось. Юрку Хохлова, тоже в пионеры принимал ломиком, и Вовку Доцента.

Алевтина Ивановна рассмеялась.

- Помню, помню. Ох, и глумились мы тогда над ними по глупости, да по молодости. Так вот, когда я поняла, что и Сергуньку ждет такая же слава, и не до Верочки ему теперь будет, решила поспешить. Сыграть на его самолюбии, другие струнки у него слабые. Вот тогда-то Сеньку и призвала, дала три литра водки, денег на закуску, наказала денек переждать, чтоб Свешников слегка  отошел, обида ни все глаза застила, а сегодня велела  приезжать, да только после того, как Сергунька об этом узнает. Вот и весь секрет Боренька.

Мирилин покачал головой, закурил.

- Ох, и премудра, ты Алевтинка, ох и премудра. Тогда скажи мне от сердца, без утайки. Ты, что при своем уме, не могла дочери получше кавалера найти, чем этот прощелыга. У него же в селе авторитета не больше чем у пескаря . А мозгов… Над селом ливень, а он своих трактористов поливать в поле везет, говорит инструкция. А с трубами как напутал, а с семенами…

- Слышала, слышала. Только Боренька я и свою судьбу помню. Сашку то прогнала, когда Верочке и трех лет не было, а за  что? Каприз бабий, блажь, людей наслушалась, сплетен. И что? Они поговорили да забыли, а я по сей день кукую гордая. Ей уже восемнадцать, а я до сих пор его одного жду. Какой бы ни был. Как вспомню о родимом, сердце зарей обливается. Ты, хочешь, что б и Верочка сироту  растила? Любит она этого пройдоху, любит! Стыдится, а любит. Ты думаешь, я ничего не вижу и не понимаю. Вижу, Боренька, вижу. Мы ведь Мирилины, мы ведь один раз любить можем. Один. Порода у нас такая не современная, неправильная. Вот тебя отними от Машеньки и что. Через три дня на первом суку с тоски удавишься. Но ничего, я сделаю из него человека, вот увидишь, сделаю, лишь бы Верочка была счастлива. Лишь бы Верочка…

Алевтина Ивановна прижалась к брату и зарыдала.