"Эх, а бывает оно вообще как-то по-другому? — задавалась мрачным вопросом Даша, разглядывая уже немножко облупившийся чёрный лак на длинных ногтях. — Или это мне слишком многого хочется?"

Хотелось ей, пожалуй, всё-таки не золотых гор. Прямо сейчас подошло бы и просто яблоко. Хотя лучше — два яблока. Красных, сочных, сладких…

"Хрен тебе, а не яблоко, — сама себе напомнила она. — На выбор: шампанское, коньяк или вино. Если повезёт — тортик. Пачка сигарет на закуску".

Ну да. Мы же взрослые теперь.

Взрослость рухнула на Дашу, как лавина обрушивается на ничего не подозревающего лыжника, мирно ползущего по склону горы. По крайней мере, девушка была уверена, что именно из-за взрослости в голове у неё прочно обосновались самые что ни на есть глупые мысли. Раньше ей никогда не приходилось столько думать о деньгах и своей внешности. С гораздо большим удовольствием она часами торчала на футбольном поле во дворе, лазила по крышам гаражей и спихивала потом на маму починку рваных вещей. Чистоплюйных детишек в беленьких рубашечках с оборочками она презирала всеми фибрами души.

Безнадёжно взрослая, теперь она размышляла совсем о других вещах: что купить за папины деньги — духи или юбку, как намекнуть Сергею Анатольевичу о том, что она вовсе не в восторге от его лап у себя на бёдрах, и как бы дать по мозгам домработнице, чтобы та прекратила готовить из несвежих продуктов.

От обилия денег вокруг тошнило. По-настоящему, как маму, пока та не родила наконец своего Владика. Денежный мир оказался насквозь пропитанным фальшью, а хода обратно не существовало. Оставалось одно: всегда вперёд, до самого конца.

Даша успела даже задремать, неудобно свернувшись в кресле рядом с водительским, — так долго пришлось ждать сынка Сергея Анатольевича, Антона. Антон, как всегда, особо об окружающих не заботился, на это не хватало его монаршего времени. Гонору и спеси в парне было столько, что Даша иногда даже сомневалась: кто же её бесит больше, папочка или сыночек?

Если Сергей Анатольевич, будучи представительным мужчиной уже в годах, обладал острым — иногда даже чересчур острым — умом и был падок на молоденьких девиц вроде Даши, то Антон считал девушку приложением к себе, любимому. По самомнению этого типа скорее стоило бы называть Антонием Первым.

— Что, ждёшь? — со смешком поприветствовал её Антон и захлопнул дверцу машины. У сонной Даши, против обычного, даже ничего внутри не вскинулось. "Гнию я, вот что, — как-то обречённо вынесла себе приговор она. — Через год я привыкну так жить, спустя ещё два — войду во вкус. С такими бабками, которые мне светят у Сергея Анатольевича, я буду как дорогая замороженная курица со сроком хранения в пару сотен лет".

Салон сразу же наполнился запахом алкоголя, и настроение у девушки окончательно сползло в ноль. Вот бы выйти на улицу и пойти домой пешком! За тонированными стёклами автомобиля обманчиво радостно перемигивались огоньки магазинов; погода была тёплая, редкая для конца апреля.

— Хочешь домой, да? — пьяно улыбаясь, провозгласил Антон, пытаясь притянуть Дашу к себе. Та сопротивлялась. — Не хочешь, да? Вредная ты! Сте-е-ерва. А вот я — х-х-хчу! — и он взмахнул правой рукой, едва не врезав ей по лицу.

Она закрыла глаза. Перед мысленным взором стояли яблоки — свежие, спелые, истекающие сладким пьянящим соком. Подвыпившего Антона Даша не любила даже сильнее, чем трезвого. Возись с ним теперь.

— Давай возьмём такси, — стараясь быть спокойной, сказала девушка.

— Зчем нам такси? — принялся ржать он. — Детка, я щас — ого! Я щас… — Антон пытался попасть ключом в зажигание, и с третьей попытки таки попал.

Раздражение в Даше поднималось мутной волной, росло внутри. Что она вообще здесь делает? За мать выкручивается? Было бы ради чего! Сейчас угробятся они вдвоём с этим придурком, пусть все полюбуются!

— Антон, — из последних сил сдерживаясь, позвала она. — Дай я поведу. Тебе нельзя.

Но тот в пьяном угаре её не слушал, матерился, обещал "прокатиться с ветерком" и размазать по асфальту всех встречных гаишников.

— Антон, что ты делаешь!!! Выпусти меня!!! Я… ты с ума сошёл!!! — Даша повисла у него на локте, выворачивая руль. Тёмная человеческая фигурка отпрыгнула с дороги.

В ответ парень бешено, сумасшедшее захохотал. Педаль газа — вдавлена до упора, скорость запредельная. Редкие прохожие разбегаются в стороны, их удивлённые и ошарашенные лица белыми пятнами отпечатываются в памяти.

— Тебе страшно? — запрокинув голову, кричит Антон. — Тебе страшно! Страшно! — и он выворачивает руль на встречную полосу.

Ужас и злость ударили Даше в голову, и сознание как будто помутилось. Она не могла себя контролировать, — только, как разъярённый раненый зверь, раз за разом бросаться на Антона и бить, бить, бить, чтобы добраться до руля; получать удары в ответ, давиться злыми слезами и кровью из носа — и всё равно продолжать кидаться всем телом, всем весом на него.

Машину швыряет на поворотах и кривых петлях; Антон захлёбывается своим истерическим пьяным смехом. С отвратительным звуком скрежещущего железа они сносят какое-то ограждение… Даша ныряет под руку водителя и едва успевает вывернуть автомобиль — столб проносится на бешеной скорости слева от них… скачущая стрелка спидометра перед глазами… большая компания впереди на дороге, люди бросаются врассыпную… справа внезапно вырастает забор, близко, слишком близко — скользящий удар, и они по-прежнему рывками мчатся по ночной трассе… на каждом вираже что-то жалобно звякает…

— Дебил, что ты себе колол?! — закричала Даша. — Ты сейчас нас убьёшь! Выпусти меня!

Истерика Антона прекратилась так же резко, как и началась. Его лицо вдруг налилось кровью, а из взгляда исчезли последние следы сознания. Это было так страшно, что Даша захлебнулась воздухом и сжалась в комочек в своём кресле. Кажется, её страх подстёгивал его — Антон отпустил руль и навалился на девушку. Девушка кусалась, материлась, била со всей силы, но с тем же успехом она могла вообще не сопротивляться. Неловко виляя, иномарка рассекала жёстким светом фар темноту; и тогда Даша зажмурилась.

*   *   *

Сквозь боль в шее и голове Даша чувствовала, как её куда-то несут. Она хотела подняться и попросить оставить её, но не могла найти сил, чтобы вынырнуть из этого странного безвольного состояния. Тряпичной куклой она обвисла на чьих-то руках, стягивающих с неё юбку и кофточку и натягивающих что-то мягкое и тёплое. Затем вроде бы снова куда-то несли… везли… в глаза ударил яркий электрический свет — Даша протестующе замычала.

— Тихо, — шикнул женский голос. — Сергей Анатольевич сейчас подойдёт, лежите смирно, — по кафелю процокотали каблучки, и всё стихло.

"Что?"

В мире, конечно, существует множество Сергеев Анатольевичей. Но Даша уже иррационально заведомо знала — это отец Антона. Только как он смог так быстро их найти? Не следил же за ними, в самом деле? Даша постаралась вырваться из омута слабости и беспомощности. В голове неясно гудело, сосредоточиться было очень тяжело.

Так, согнуть пальцы на руке… согнуть… согнуть… тело как чужое, не поддаётся командам. Ну же, глупые непослушные пальцы, сожмитесь, пожалуйста… от яркого света ничего не видно, глаза слезятся…

Хлопнула дверь, и в помещение проскользнули приглушенные шаги.

— Ну-с, кто у нас тут сегодня? — будничным тоном спросил мужчина. Он что-то делал у входа — запахло каким-то антисептиком, — а у Даши сердце тревожно билось где-то в горле. Он. Точно он. Сергей Анатольевич. Собственной персоной.

Кажется, что-то не так..?

— Даша?! — ошеломлённо вдруг выдохнул он. — Что… что ты здесь делаешь?

Она опустила глаза.

— Впрочем, что это я... тебя же привезли… на диагностику. Конечно же, на диагностику. Я поговорю с ними. Разумеется, поговорю. Только диагностика — и ничего больше. Мы подпишем договор… я даже лично могу присягнуть! Да-да, Даша, вот оно, точно. Чёрт… ничего не понимаю. Ты же должна была быть с ним, не так ли?

"О чём он несёт?"

— С Антоном? — отсутствующе уточнила девушка.

— Он же забирал тебя после показа?

— Да, — она не хотела говорить дальше, не могла даже — слишком тяжело ворочался во рту язык, слишком болела голова и шея — но не могла и остановиться. Слова вырывались на волю, тяжёлые, неумолимые. — Он забрал меня. Был совершенно невменяемый. Не знаю, что он себе колол, чем заедал, но кидало его… Мы ехали со скоростью за сто восемьдесят, не могу сказать точно, я не очень ясно помню. Всё такое мутное.

— Но что дальше? — нетерпеливо переспросил Сергей Анатольевич, подходя ближе. Прищурившись, Даша бесстрастно оглядела его с ног до головы. Белый халат, как у врача; одна белая перчатка уже надета, другую он взволнованно мнёт в руке. Лицо, как и всегда, мешковатое, бледно-голубые глазки пронизывают её напряжённым взглядом. Мясистые уши выглядывают из-за одутловатых щёк. Сквозь аромат дорогого парфюма пробивается чуть заметный запах пыли, Бог его знает, как Даше только удавалось всегда это в Сергее вынюхать. Внезапно девушку прошила беспричинная невыносимая неприязнь к нему.

— Я не помню.

— Такого не может быть! — сорвавшись, закричал отец Антона. — Говори!

"Антон мог бы ударить. Но этот не ударит никогда", — подумала она и повторила:

— Я не помню.

Сергей Анатольевич глубоко вдохнул, выдохнул. Глаза у него стали злые и безжалостные. Чуть подрагивающими руками он натянул перчатку и тихо приказал:

— Расстегни три верхние пуговицы на рубашке.

Даша подчинилась, хотя от страха у неё немели пальцы. Ей казалось, что только что произошло что-то ужасное и непоправимое. За всё время, пока она работала в модельном агентстве, босс всегда очень благосклонно относился к ней, даже если девушка по неопытности не справлялась с заданием. Испуганные шепотки окружающих скорее забавляли.

Сейчас она понимала их всех. Очень хорошо понимала.

Сергей Анатольевич отошёл куда-то назад, где Даша не могла его видеть. Тихо загудел какой-то аппарат. Вернувшись, босс взял прибор, внешний вид которого девушке совершенно ничего не говорил — небольшого размера, продолговатый, в оболочке из мягко отблёскивающего пластика, с маленькой панелью управления — дисплеем и кнопками с колёсиками. Отец Антона сосредоточенно настроил устройство, нажал красную кнопку и приложил прибор к шее Даши. Затем, пошевелив губами и посмотрев куда-то перед собой — девушка догадалась, что над её головой висит экран или нечто подобное — спустился чуть-чуть ниже. Подкрутил колёсико, забормотал что-то невнятное, надавил сильнее, отпустил, хмыкнул, снова изменил какие-то параметры, внимательно оглядел экран. Даша лежала ни живая ни мёртвая. Что происходило? Что именно Сергей Анатольевич подразумевал под загадочной "диагностикой"? С каких пор он вообще связался с медициной — странное, однако, поле деятельности для денежного мешка модельного агентства? Или бизнес для него только хобби? Хорошенькое хобби…

— Хм, — повторил босс. — Ну и намусорено у тебя здесь.

— Где? — оторопело переспросила девушка.

Он не ответил, жевал губы, пялился в экран, двигая приборчик вверх-вниз и меняя нажим.

Даша уже думала, что он вообще не ответит, когда Сергей Анатольевич продолжил:

— Эмоции такие неопрятные, непрочувствованные, неглубокие… а вот это что? — он нажал посильнее, подкручивая колёсико. — Жалость это, Даша, жалость к себе. Развешана везде, как паутина. Всю любовь перекрыла, в серый цвет покрасила. Радость вообще непонятно где, в самый угол запихнули… А вот ненависть. Тоже отовсюду торчит. Так ненавидеть, по меньшей мере, невежливо. Кого же ты так сильно..?

Она спрятала глаза, совершенно ничего не понимая. Ей казалось, что её против воли раздели и вывели на улицу, только сама Даша как будто ещё не осознаёт, что раскрыта.

Между тем, Сергею Анатольевичу ответ, очевидно, был и не нужен. Он не останавливался:

— А вот если глубже пойти, обнаруживается картина полюбопытнее. Тут уже и жалости нет. Здесь, конечно, гораздо более похоже на стандарт для твоего возраста, — он замолчал, затем даже хихикнул: — Значит, вот о чём мне фотографы говорили? Это правда?

— Сергей Анатольевич… — слабо выдохнула Даша. — Не надо, прошу вас.

— Что, неужели ты вспомнила, где мой сын? — резко вскинул брови босс. Девушка помотала головой, сдерживая слёзы.

— Тогда дай, будь любезна, продолжить мне диагностику.

— Спросите у тех, кто меня привёз! — выкрикнула Даша. — Он же вёл машину, вёз меня! Я не помню — почему вы… какое у вас вообще право залазить ко мне в душу?!

— Это моя работа, — отчеканил он. — И если ты не прекратишь истерику, ты узнаешь не только эту сторону моей должности. Поверь, я желаю тебе лучшего, что бы ты не думала. Есть ситуации, в которых одна неприятная вещь в тысячу раз сладостнее любых других.

— Сергей Анатольевич, — Даша старалась говорить ровным голосом, — отпустите меня домой. Меня домработница ждёт.

Босс поморщился, и, судя по всему, абсолютно не впечатлился.

— Ты всегда себя жалеешь, когда говоришь о домработнице, — сообщил он, бросив взгляд на экран. — В чём дело?

— В том, что это дело — стопроцентно не ваше.

— Ты ненавидишь.

— Я ничего не скажу.

— Ты хочешь чьей-то смерти.

— Прекратите. Конечно, этого не может быть.

— Я видел уже такое. Такие люди, как ты, убивали родных.

— Я никогда такого не сделаю. Вы старый маразматик, эгоист и… и… уберите от меня эту дрянь!

Стоило Даше замахнуться, как босс одним ловким движением эластично, но жёстко пристегнул её руки к койке. Она попыталась укусить своего мучителя за пальцы, но всё было безуспешно.

— Я ненавижу тебя, — прошептала девушка, — я так тебя ненавижу…

— Конечно же, твоя бурная реакция свидетельствует о незаслуженности обвинений, не так ли? — спокойно продолжал Сергей Анатольевич, как будто ничего не случилось. — Так вот что я могу тебе сказать: ты просто привыкла всегда себе лгать. Каждую минуту выворачиваться наизнанку, врать направо и налево, уворачиваться, не давать никому увидеть твоё истинное лицо, прикрываться масками отвращения к деньгам и страсти. Ты так вросла в свою роль, что никогда уже из неё не выберешься. С каждым годом твои наряды будут становиться всё открытее и открытее, а душа закрываться в потёмках. Молчишь? Ты уже забыла настоящую себя, ту, которую этот экран показывает только в режиме самого глубокого просмотра. Новую себя ты придумала, а старую убила — и не осталось ничего.

В палате повисла звенящая тишина.

Даше хотелось кричать, чтобы заглушить эти несправедливые — совершенно несправедливые! — слова. Но она не могла. Из глаз тихо катились слёзы, горькие, молчаливые, опустошённые.

*   *   *

Спустя полчаса пришла медсестра, что-то вколола в вену. Уже почти успокоившаяся Даша провалилась в медикаментозный сон, как падают в глубокий колодец. Снилось что-то тревожное, больное, поэтому открыла она глаза уставшая и разбитая. Приговор босса эхом отдавался в ушах, но теперь было всё равно. Может быть, она и раньше всё это знала. Возможно. Но есть пределы, через которые никогда и ни за что нельзя переходить. А босс преступил, даже не заметив. Даша чувствовала себя сломанной.

— Вы проснулись? Вставайте на обед, — холодным безличным тоном заявила заглянувшая женщина в белом халате. Заплаканные Дашины глаза нисколько её не заинтересовали.

"Наверное, у них тут всякого сброду полно, если они для экспериментов подбирают людей с аварий", — подумала девушка и приподнялась. Только сейчас она смогла разглядеть комнату как следует. Над изголовьем действительно нависал большой экран, за кроватью располагалась аппаратура с кучей рубильников и кнопок. Если что, можно будет выдернуть пару проводов, наверное, всё равно починят, но хоть что-то… а впрочем, какая разница.

Шея уже, можно сказать, не болела, а вот голова немного кружилась. Повезло.

Конечно, только если жизнь называется везением.

Даша обулась в синие пластиковые тапочки, подобранные как специально по размеру, и выскользнула из палаты, очутившись в длинном коридоре с прозрачной стеной во всю длину. На улице ярко светило размытое солнце, кажется, полдень уже миновал. За стеклами раскинулся неясно очерченный тенистый парк, за которым тесно высились серые многоэтажки. Пресный, обычный пейзаж.

"Так, вообще-то меня звали на обед", — заметила себе Даша. Надпись "СТОЛОВАЯ" обнаружилась как раз на двери неподалёку. Девушка приблизилась и, набравшись смелости, зашла внутрь. Это оказалось просторное помещение, выкрашенное в неприятный салатовый оттенок. Даше он бил глаза. Столики были прижаты к стенам, а центр оставался пустым. Людей — никого.

— Эй! Кто-нибудь! — опасливо позвала она.

— Ты обедать? — раздался мужской голос сзади.

— Сергей Анатольевич?! — вскрикнула Даша.

— Разумеется, — склонил голову тот. — Успокоилась?

Выглядел он в точности так же, как ночью в палате.

— Я и не особо переживала, — огрызнулась она. — Но не волнуйтесь, обещаю вести себя адекватно.

Босса, видимо, это удовлетворило. А Дашу по-настоящему бесило, как он — злясь на неё, между прочим! — играет в доброго дядю. Ведь его даже близко добрым не назвать. И глаза по-прежнему пронизывают колючими льдышками. Но вслух ничего резкого не скажет. Тут бы и оценить Антона: у того хотя бы что в голове, то и на языке, пусть и редко когда в голове заводится что-нибудь приятное. Лицо у Даши вспыхнуло: она снова вспомнила обличительную речь Сергея Анатольевича.

— Тогда садись. Суп будешь?

— Нет, я его не люблю.

Он забрал со стопки подносов, сложенных на столе у входа, один, и принёс из подсобки тарелку с рисом и овощами, вилку и чашку с компотом.

— Приятного аппетита.

— Спасибо, — в Даше росло чувство, что над ней издеваются. Но босс был предельно серьёзен. — Вы… вы не будете?

— У меня, к сожалению, сегодня разгрузочный день. Пообедаем вместе в другой раз. Но если хочешь, я могу съесть яблоко, чтобы тебе не казалось, что я только и делаю, что смотрю на тебя.

— Мне так не кажется, — Даша избегала его взгляда.

— Брось. Ты мнительная, и любишь пофантазировать. Третий слой с начала. Обычно там располагаются любимые и принимаемые человеком качества.

Он снова посетил подсобку и вернулся с яблоком. Некоторое время тишина столовой нарушалась только стуком Дашиной вилки и хрустом яблока. Оба старались жевать бесшумно.

Девушка вдруг вспомнила, как сильно вчера, ещё до прихода Антона в машину, хотелось яблок. Где это вчерашнее желание теперь?

"Где вчерашняя я?"

— Вы узнали, что с Антоном? — к концу трапезы осмелилась спросить она.

Сергей Анатольевич смотрел куда-то выше Дашиной головы и, похоже, говорил через силу:

— Тебя нашли не в машине.

Вилка с рисом замерла.

— Ты сидела на обочине и смотрела на человека, которого вы сбили. Антона в машине не было, — он опустил голову и застыл на месте. — Я не знаю, правду ли ты говоришь, что не помнишь. У нас не та специализация, и мы не можем этого проверить. Я не знаю, что ты сделала с моим сыном. Ты никогда не сознаешься, тебе просто не хватает нужных душевных качеств. Мне хочется проклинать тебя, за то, что из всех людей, которые могли быть в этот вечер в машине, там оказалась именно ты. Но… — босс вздохнул. — Единственное, что я на самом деле скажу тебе… я ненавижу яблоки, — он кивнул на тёмный огрызок. — Часто так бывает: снаружи плод обманчиво выглядит свежим, и ты ешь и ешь, хоть и не чувствуешь вкуса. И только добравшись до сердцевины, понимаешь, что ел гниль.

В горле у Даши стоял ком, но она смогла произнести:

— Не играйте со мной в эти игры, Сергей Анатольевич, по-доброму прошу. Играть нужно вдвоём, но вы расписали всё за меня. Больно у вас красиво и логично получилось, что я — моральная уродина. Слишком стройно.

— Ты не такая, — задумчиво выговорил босс.

— Я не такая, — твёрдо подтвердила девушка. — Да, я исключение из правил, может, не самое приятное исключение. Но все вокруг — это исключения. Даже если кто-то и попадает под стандарт пола, возраста, веса, то это так редко, что тоже можно считать исключением. И, на самом деле, это очень грустный мир, где исключений было так много, что они стали приевшимся каждодневным правилом.

Он сидел перед ней с закрытыми глазами — пожилой, упитанный мужчина, который не знал, где искать своего сына. Даша вдруг вспомнила, что его жена лет десять назад пропала без вести. Интересно, каким он был раньше? Какого себя-прошлого он убил, чтобы стать тем, кем был сейчас?

— Чем вы здесь занимаетесь, Сергей Анатольевич? — нерешительно спросила девушка.

— Делом своей жизни, — как само собой разумеющееся произнёс босс.

— А модельное агентство? — удивилась Даша.

Он достал из кармана чистую салфетку и аккуратно завернул в неё огрызок.

— Бизнес — это просто деньги. Они нужны мне, я нужен им — вот потому-то я и занимаюсь агентством. Здесь же всё по-другому.

Даша промолчала, хотя на язык просилось многое. Она ведь, наверное, ещё далеко не всё тут увидела. Если здесь могут разобрать всю душу по полочкам, то что же ещё? Что осталось у человека неприкосновенным, когда забрали даже право на личные чувства?

— Я должен поговорить с начальством насчёт твоего случая, — босс откинулся на спинку стула и окинул Дашу деловым оценивающим взглядом. — Тебя не зову, твоё мнение ничего решать не будет.

— А что не так с моим случаем? — напряглась она.

Губы Сергея Анатольевича дрогнули.

— Подумай хорошенько, Даша, у тебя неплохая сообразительность на втором уровне. И ты догадаешься.

Хвалёная сообразительность оказалась зверем непослушным и никак не соглашалась работать в том направлении, в котором хотелось Даше. Девушка ходила по своей палате кругами, и точно такими же кругами, бесконечными и неохватными, расплывались её мысли — ни конца, ни края, не ухватишь ни единой зацепки, чтобы начать что-то понимать. Когда снова начала болеть шея, Даша легла в постель на живот и невидяще уставилась на экран.

Странные аппараты, странное место. Интересно, как она сюда попала? Почему именно её забрали с ночного шоссе? Или это обычное дело — под покровом темноты дорогу прочёсывать, вдруг там на обочине сидит какая-нибудь маленькая, потерянная девочка, о которой никто дома не побеспокоится?

И вообще, какая разница, что с ней будет? Жизнь, какая бы ни была и где бы ни проходила, всё равно совсем одинаковая. Даже если её теперь продадут в рабство в Африку. Хоть подопытным кроликом, хоть кем ещё — Даша останется всё той же Дашей. Дашей, чью душу можно распечатать на принтере. Да ещё, наверно, не больше чем на десятке страниц.

— Вас вызывает к себе Сергей Анатольевич. Вдоль по коридору налево. Поднявшись по лестнице, увидите белую дверь без надписей. Он там. Поторопитесь, — к девушке снова заглянула очередная медсестра, на этот раз пухленькая и маленького роста, но всё равно с командирскими интонациями. На вид и не заподозришь, что она так уверенно распоряжения раздаёт.

— Угу, — ответила Даша и, спустив ноги вниз, зашарила по полу в поисках тапочек. Встала, провела руками по волосам, чтобы не бросалось в глаза, сколько она уже не расчёсывалась, и побрела наружу. За прозрачной стеной солнце приближалось к макушкам высоток.

— Сергей Анатольевич ждёт вас, — с нажимом сообщила медсестра откуда-то сзади. Даша подпрыгнула от неожиданности — она думала, что осталась одна. Оказалось же, что та никуда и не думала уходить, а, поджав губы, наблюдала за исполнением приказа.

"Ну, раз ждёт, придётся не задерживаться", — подумала Даша и направилась к лестнице. Поднимаясь наверх, девушка осторожно держалась за перила — голова вроде бы не кружилась, но всё равно шатало. Чуть замедлив шаг перед нужной дверью — путать не с чем, всё остальное в обозримом пространстве составляли только стены всё того же противного салатового цвета — она зашла внутрь. Обстановка здесь во многом копировала дизайн кабинета босса в модельном агентстве: деревянный стол с аккуратными стопками бумаг, удобное мягкое освещение, и никаких излишеств. Комфортабельно, но ни единого намёка на личность владельца.

Сергей Анатольевич сидел, откинувшись на спинку офисного стула, вертя в мясистых руках поблёскивающие оправой очки. Глаза его были закрыты, и лицо выражало такую усталость, что на несколько мгновений Даше стало его даже жаль.

— Заходи, заходи, — не меняя позы, проговорил он. — Садись.

— Некуда, — осторожно заметила девушка.

— Тогда стой, — равнодушно отозвался босс.

Она подумала, что устала постоянно в нём разбираться. Раньше его образ был плоским и очень понятным: пожилой вдовец, падкий на смазливых девчонок и на деньги. Даша никогда не готовилась к тому, что однажды всё станет так противоречиво и запутано. Этот совершенно незнакомый человек, злясь, говорил спокойно; желая защитить, делал свою ужасную работу — вскрывал ей душу; боясь потерять последнего родного человека, не пытался отомстить… где-то здесь в своих размышлениях Даша вынесла себе приговор, что в жизни не понимает аб-со-лют-но ничего.

— Как ты думаешь, насколько секретна моя работа? — начал он.

— Достаточно, — уклончиво ответила девушка.

— Верно, — кивнул Сергей Анатольевич и наконец соизволил посмотреть на неё. — В общих чертах, конечно. На самом деле, ни единый её элемент не должен быть обнародован в той или иной форме. Недопустимым является разглашение любой информации о происходящем в этих стенах какому-либо стороннему лицу. Согласно своим полномочиям, я имею право использовать любые меры, чтобы предотвратить нарушение секретного статуса. Любые — какие только сочту необходимыми.

Он не сводил с неё глаз, и в измождённых морщинах на его лице Даше чудилось отчаяние, долго скрываемое и теперь выпущенное на волю.

— Я мог бы убедить их просто так отпустить тебя. У меня достаточно влияния.

— Но?

— Но я знаю, что делать этого нельзя. Пятый уровень, самые основы. Ты не сохранишь тайну. Ты будешь молчать, пока будешь переживать о безопасности, но рано или поздно ты устанешь. И ты выскажешь всё, потому что это не твой секрет и ты подсознательно будешь стремиться выбросить его из себя.

Даша ошарашено молчала.

— Неправда, — выдавила она через силу.

— Увы, правда.

Где-то тихонько тикали часы. Девушка переминалась с ноги на ногу, не зная, как оправдаться, как убедить его не думать так. Ведь она умела хранить тайны! Свои. Но могла бы научиться и чужие. Хотя бы попробовать.

— Так что мы не отпустим тебя просто так. Но есть два варианта выхода, — Сергей Анатольевич отвёл взгляд, и она догадалась, что оба ей не понравятся. — Первый: я делаю тебе одну операцию, это совсем не больно. Правда, чтобы дойти до пятого уровня, мне придётся пройти первые четыре так, что деформированы будут практически все основные эмоционально-чувственные центры. Местами, разумеется, тебе пойдёт только на пользу.

— Что? — ослабевшим голосом переспросила Даша и опёрлась о стол. — Вы можете… можете… не только смотреть?

— Могу, — кивнул он. — Но на операцию обычно берут только безнадёжно больных, или тюремных заключённых, людей из исправительных колоний. На уровень повсеместного использования спиритуальной хирургии мы планируем выйти только через четыре года, когда накопим достаточно опыта. Пока же эксперимент даёт хорошие результаты, после операции человеку становится намного проще жить, так как мы убираем то, что мешало ему. В перспективе — имплантация нужных качеств…

— Хватит, — едва сдерживаясь, остановила его Даша. — Мне хватит. Что за второй выход?

Он передёрнул плечами.

— Ты остаёшься тут работать, моим личным помощником. Тогда секрет станет твоим собственным, и… но тебе, честно говоря, не очень это подходит.

— А что я должна делать? — с опаской спросила она.

— Ассистировать на диагностиках и операциях, со временем — проводить их самостоятельно. На работника лаборатории я не могу тебя взять, слишком сложное обучение. Места медсестёр, уборщиц и поваров у нас заняты. Такие накладки, как с тобой, случаются очень редко, обычно меры предосторожности соблюдаются, и человек не приходит в сознание в ходе диагностики. Он просто не узнаёт о том, что был здесь. Пару раз приходилось… зачищать следы. Но я попросил не делать с тобой этого. Поэтому ты — на моём попечении. Думаю, ты…

Он говорил, говорил и говорил, а оглушённая Даша только теперь понимала в полной мере, что произошло. Она кивала, соглашалась, кажется, договаривалась с боссом о чём-то — дать время на размышления, наверное — но была где-то не здесь.

*   *   *

Заперто! Закрыто! За частой решёткой окон насмешливо светились огоньки высоток, а она никогда не выйдет отсюда. Даша поймала себя на том, что глупо хихикает и не может остановиться. Ещё несколько часов она удивлялась, отчего ей дали так много свободы, гуляй не хочу, все коридоры — под личное пользование… вот какая она, эта свобода — броди по клетке, хоть вдоль, хоть поперёк, хоть наискосок. За толстыми прозрачными стенами в считанных метрах ходят люди, далёкие и неизвестные, как в телевизоре. Сейчас ведь не Средние века, больше никого не связывают верёвками и не сжигают на кострах. Теперь нет темниц и смертной казни, мы поумнели. Простых решёток и отсутствия окон на верхних этажах вполне достаточно, чтобы удержать человека. А длинные распечатки диагностики вывернут его наизнанку, достанут даже то, чего он сам не знал, сделают безвольным рабом. Ну, как будто куклой — нажимаешь на кнопку, и она говорит, не нажимаешь — молчит.

На улице ещё не совсем стемнело, и Даша по-новому смотрела на жизнь по ту сторону решётки. Возле парка в песочнице возилась малышня, неподалёку от них расположилась компания пьяных подростков — мамаши недовольно косились на них, но терпели. На скамейке плакала девушка, окружённая целой стаей воробьёв и голубей. Дальше в далёкой девятиэтажке на одном балконе вывешивали стиранное бельё, а рядом на подоконнике расположилась парочка — тоненькие шторы, подсвеченные из комнаты, бесстыдно выдавали причудливый движущийся силуэт. В нескольких кухнях явно ужинали. Все они — даже глупые клюющие всякий мусор с земли голуби, даже плачущая девушка — казались Даше такими счастливыми, что она не могла не завидовать. Она закусила губу, так сильно, так люто, так безнадёжно она завидовала и… и радовалась за них. У неё слёзы наворачивались на глаза, настолько несовместимы друг с другом оказались её чувства. Люди — там, снаружи, а она — здесь, внутри. Может быть, на этом неплохом её втором уровне, кроме сообразительности, жило что-то ещё хорошее. Иначе отчего бы губы неуверенно складывались в робкую улыбку?.. По щекам Даши медленно стекали на удивление не солёные слёзы, и огни улицы плыли, плыли, плыли…

*   *   *

На первой операции, увидев среди нагромождения огромного количества аппаратов спящего бритоголового мужика, она закатила ужасную истерику. Сергей Анатольевич вколол ей сильного успокаивающего и сделал всё сам, хотя видно было, что всё-таки в одиночку тяжело работать. Босс показывал ей, как удаляет жажду мести с третьего уровня, попутно расчищая первый и второй от всякой накопившейся грязи. Вечером они вместе поехали к Даше домой и напились.

— Ты не бойся, — говорил он. — Многие операции выглядят отталкивающе, я понимаю. Затем начинаешь видеть в них определённую красоту. Только иногда не понимаешь, отрезаешь ты у человека что-то, или от себя отпиливаешь по кусочку. Кусочек за кусочком, помаленьку, по чуть-чуть… а так — красиво. По чуть-чуть, чуть-чуть…

Даша кусала губы и пила дорогой коньяк из горла, не чувствуя, как горит всё внутри. Видеть, как Сергей бесслёзно плачет, было больнее всего.

Перед второй операцией она заранее наглоталась валерьянки, но руки всё равно дрожали так, что она не могла попасть ключом в замочную скважину и закрыть квартиру. Домработница, с которой она столкнулась в подъезде, окинула её странным долгим взглядом, но Даше было совсем плевать. Мобильный телефон надрывался — в агентстве она так и не появлялась. Девушка не брала трубку. Позвонят и перестанут, а ей сегодня на работу — как на плаху… Даша по-прежнему мало что понимала в цветных пятнах, пляшущих по диагностическим экранам, но, к своей досаде, постепенно разбиралась. Неплохая сообразительность второго уровня послушно выручала, и хотелось проклясть себя, так просто впитывающую новые знания.

Второй пациенткой была женщина-инвалид. Её, как и саму Дашу, подобрали на улице. Бог его знает, как сотрудники Центра только находили ненужных никому людей… Она была такая тоненькая, маленькая, беспомощная, и в душе у неё было столько одиночества и надежды, что когда-то всё станет лучше! Уже отточенными движениями Даша помогала Сергею, спрятавшись в мутность от передозировки валерьянки. Вместе они стирали слой за слоем безнадёгу, а в ушах у девушки стояло: "по чуть-чуть, по чуть-чуть…"

Так и не произнеся за тот вечер ни слова, она ушла гулять по городу. Почти всю ночь просидела под мамиными окнами; Владик, видно, сегодня плохо спал, потому что свет то и дело включался.

"А когда я здесь жила, ночью столько хулиганов высыпало, что даже папа боялся выходить лишний раз…" — удивлённо думала Даша, шагая к старой школе.

Папа вообще мало чего боялся, только, пожалуй, за близких всегда переживал. Хотя зачем теперь прошлое лишний раз ворошить? У него уже другие близкие. Правда, обещал выслушать и помочь, если что. Но мама у Даши тоже вежливая.

Обшарпанная школа всё так же пряталась за деревьями: стены всё так же изрисованы граффити, асфальт перед входом всё так же расчерчен мелом. Единственное, что изменилось — внутри уже ничего не отзывалось на напоминания о прошлом. Стало слишком пусто и молчаливо.

Даша шла дальше, к дороге, к месту той ночной аварии. Интересно, какие-нибудь следы сохранились? Или всё произошедшее останется только в её памяти? Как было бы легче действительно забыть…

Вставало солнце. Начинался новый день. А старая жизнь — продолжалась.

Мама мыла посуду, и Даша подумала, что той не хочется встречаться с ней глазами. Впрочем, дочь не выгнали из квартиры и даже вручили чашку переслащенного кофе, и на том спасибо. Чашка была незнакомая, новая, купленная уже после того, как Даша отсюда уехала. На стеклянных боках сияли улыбающиеся оранжевые солнышки, окружённые пушистыми облаками.

— У вас с папой всё там нормально? Вы не ссоритесь с… с Лерой? — гремя кастрюлями, спросила мама. Имя папиной жены далось ей с трудом.

— Да по-старому, — осторожно сказала девушка. — Я в школу постоянно опаздываю, она не любит будильников, утром спит до десяти, вставать надо бесшумно…

— Ну одета ты неплохо, — без особой интонации заметила мама.

"Пф… Дизайнерские шмотки. Неплохо, ага".

— Папа даёт достаточно. В этой частной школе такие снобы учатся, только появись в джинсах с рынка — заклюют, — вслух объяснила Даша. — Но и друзья у меня есть…

Она расписывала приторно-прекрасную жизнь, спокойную и даже местами похожую на правду. А мама мыла посуду и изредка уточняла что-нибудь — вежливо и уважительно. Только получалось немного похоже на тон медсестёр из Центра.

Деньги, якобы от папы, маме отправляла Даша со своей зарплаты.

Медсёстры тоже нехило от Сергея Анатольевича за молчание получали.

Больше всего в фильмах-драмах Даша ненавидела то, что после конца героям, если те выживали, конечно, приходилось как-то жить дальше. А жить после конца — гораздо тоскливее и безнадёжнее, чем переносить любой, даже самый трагический, финал.

*   *   *

Она уже успела привыкнуть к тому, что с начала её работы в Центре босс прекратил распускать руки. Поэтому шлепок, как "привет" из модельных времён, Дашу ошеломил: что-то изменилось. Девушка внимательно вгляделась в довольное, будто помолодевшее, лицо Сергея Анатольевича.

— Сегодня праздник! — изрёк мужчина. — Пошли в ресторан? К чёрту пациентов, подождут.

Судя по запаху изо рта, праздник у него начался не только что. И, между прочим, сегодня они должны были подготовиться к важной операции — женщина, потеряв ребёнка, зациклилась на своей любви к нему и не могла вернуться к жизни. Предстояло перевести эту любовь на что-то живое или удалить вовсе — причём так, чтобы женщина осталась в своём уме. Сложная задача. Странно, что босс хочет вместо подготовки пойти в ресторан…

— А чему радуемся? — удивлённо вскинула брови Даша, надеясь, что, пока он в благодушном настроении, её красивые глаза сойдут за повод ответить честно.

— Антон вернулся. И-и-и — в нашем деле произошла настоящая революция!

Казалось, из неё одним ударом вышибли воздух. Была только одна вещь, достойная называться "революцией", и, к счастью, Сергей Анатольевич ею не занимался. Значит, найден способ имплантировать нужные качества характера…

— А где он был? — слабым голосом поинтересовалась Даша.

— В отделе разработок, куда я не имел доступа. Прости, прости меня, я всё это время представлял себе что-то ужасное, — с всё ещё сияющими глазами бормотал босс, сжимая Дашу в объятиях. — Вернулся совсем новым человеком! Не могу не признать, красивая, элегантная и чистая работа!

У красивой, элегантной и чистой работы имелись энтузиазм, драйв по жизни и бесстрашие. Антон не боялся теперь высоты, старости и потерять близких. Ему удалили слабые черты, заставившие мешать наркотики с алкоголем. Их место заняли качества, достойные по-настоящему сильного человека. В ресторане Даша, сидя рядом с ним, не могла не согласиться с определением босса. Специалисты из отдела разработок проделали колоссальную и невероятную работу.

По-своему красивую.

"По кусочку, по кусочку…"

Небольшие побочные эффекты — Антон иногда задумчиво замолкал и как будто выпадал из окружающей реальности — сгладятся со временем.

Вертя в руках бокал, Даша представляла себе, как пересадит маме любовь этой женщины, которую они с боссом собирались завтра оперировать. Или как сотрёт у отца привязанность к Лере, а на освободившемся месте создаст… что-нибудь прекрасное, в конце концов, отец этого заслуживал. И у неё будет счастливая семья.

Красивая.

Элегантная.

Чистая.

Будет…

А ещё было интересно, убрали ли у Антона шрам от удара чуть выше сердца. Симпатичную штучку подарили парню друзья: с одной стороны – штопор, с другой - нож… а привычка держать всякую всячину на бардачке играет иногда дурную шутку.