Начальник отдела кадров Сергей Грязун спрятал улыбку за поджатыми губами:

— Фамилию и имя вам придется сменить. Ничего сложного — в паспортном столе наши требования прекрасно знают. В заявлении напишите, что этого требует работодатель. Сейчас с работой тяжело, вам пойдут навстречу. Проверят по базе — нет ли за вами чего худого… за вами же нет ничего, правда, Пантелей Аристархович?

Пантелей Крошка помотал головой.

— Ну вот и славно. — Грязун вернул на лицо профессиональную улыбку. — Был — Крошка, стал… скажем, Петров. А что, хорошая фамилия — неброская, простая. В имени можно первые две буквы оставить, получится, например, Павел. Павел Петров — это уже звучит, это по-нашему. Отчество — тоже дело плевое, пусть будет Иванович. А то представьте — приедете вы на конференцию за границу, и там спросят: кто из дизайнеров представляет корпорацию «Время перемен»? Ему в ответ: Пантелей Аристархович Крошка. Что за крошка, какая такая крошка — иди, знай. Неудобно, честное слово. А так — Павел Петров. И нет вопросов. Да и в офисе пока к вам обратишься, половина рабочего дня пройдет. — Начальник отдела кадров вскинул брови и приготовился ловить ответ. — Согласитесь, не так много мы просим, как предлагаем.

Обещали действительно шикарные условия. Головокружительная зарплата, полный набор социальных гарантий, плюс — жилье и автомобиль за счет корпорации. Какому дизайнеру такое снилось?  Правда, Пантелей предпочитал называть свою работу «компьютерный художник», что сути не меняло. Окончив академию, он постоянно работал по свободному графику на дому и презирал офисное братство как класс. Гонорары — те же, а свободы в офисе — ноль. Трудиться бы Крошке надомником и дольше своих тридцати лет, но срочно понадобились деньги; не «те же», а гораздо больше и быстрее. Непутевый брат Увар влез в очередное дельце и на этот раз, кажется, крепко прилип. Во всяком случае, раньше он не снисходил до пособия от младшего Пантелеймоши, которого и за полноценного человека-то не держал.

Ничего не поделаешь — раз для помощи родному человеку требуется надеть узду и сменить имя, — значит, так тому и быть.

А что скажет Катя?

Ерунда — Катя обязательно поймет.

— Я сыглашын, — как густой крем из бумажного пакета выдавил свежеиспеченный Павел Петров.

Если процедура проста, то и вернуть имя будет легко.

Грязун окончательно просиял и сложил документы нового сотрудника в папку:

— Очень благоразумно, поздравляю. Некоторые, должен признаться, выкобениваются. А потом в старости внуки спросят: чего это, дедушка, мы живем так бедно? А дедушке ответить нечего — не признаваться же: из-за того, внучек, что деда зовут Пантелей. Остальное уладите с моими помощниками. Вам очень повезло, Павел Иванович, что вы попали к нам. Человека перевели в головной офис, в столицу, — и вы успели закрыть собой кадровую брешь. Да — спрашиваем мы строго, но вы приноровитесь.

Пантелей-Павел не успел пробормотать благодарность, как попал в цепкие деловые руки помощников Грязуна. Они очень походили внешностью на начальника: правильные черты лица, горделивая осанка, прически на пробор; улыбка, показывающая не радость, но уверенность.

Так выглядели все сотрудники «Времени перемен», которых Крошка-Петров успел рассмотреть по пути с десятого этажа на цокольный. Всем было на вид от тридцати до сорока лет. Женщины — в блузках, жакетах и юбках до колен; мужчины — в деловых костюмах с галстуком на рубашке и остроконечных туфлях.

Выйдя из стеклянной двери-вертушки, Пантелей поковылял к трамвайной остановке.

Имя, отчество и фамилия были не единственными оригинальными чертами Пантелея Крошки, отныне зовущегося безлико — Павел Петров. Правое плечо его сидело намного ниже левого — волей сколиоза, вызванного долгим сидением перед монитором вполоборота. Оттого же уползла вниз от левой части лица правая его часть, вместе с косящим глазом. Еще можно упомянуть правое ухо, которое мочкой вросло в щеку — от рождения. Довершала анатомический разгром фигуры Крошки страшная сутулость: на клавиатуру она позволяла смотреть практически ровно, на собеседника — только исподлобья.

При ходьбе Пантелей хромал.

О таких мелочах, как прическа и бритье, Пантелеймоша вспоминал исключительно по большим праздникам, коими являлись визиты Кати в убогую однокомнатную квартиру Крошки. На стенах висели его картины, выполненные  карандашом, — очень интересные, но совсем не оформленные по причине отвращения к золоченым рамкам и бархатным паспарту. Пока Лемоша шуршал по клавишам и щелкал «мышью», субтильная Катя подолгу смотрела на работы, хотя видела их много раз. Впрочем, иногда Крошка снимал одни рисунки и вешал новые. Тогда девушка смотрела дольше, избавляя любимого от тяжкого для него общения.

Долго говорить Пантелей не мог. С речью у него получалось, как у неумелого повара с приготовлением еды: смотришь на блюдо и понимаешь, из чего оно сделано; но выглядит — очень неаппетитно. Кривое лицо дергалось, рот плевался пережеванными и даже частично переваренными словами. Часть из них оставалась в горле, толкая кадык и напрягая связки.

Тем не менее, Катя любила болезненного, нескладного Крошку без слов и оговорок: из жалости, или потому что сама не была привлекательной в общем мужском понимании. Произведение двух по-своему обделенных человеческих существ дало каждому из них счастье, способное заменить цель бытия.

Однажды Пантелей подарил Кате брелок с белой зеброй на цепочке.

— Какая же это зебра? — улыбнулась Катя. — Она же без полосок.

— С пылоск′ми их не отличишь. А эта — ысобенная.

— Неправда, дурашка. На самом деле у каждой зебры свой рисунок — как отпечатки пальцев. По нему детёныш зебры узнает маму.

Вечером садились ужинать: макароны, соленые огурцы и крепкий чай без сахара. Отличная приправа к духовной пище.

— У мыня новая рыбота. Стр′нныя.

— Главное, чтобы нравилась.

Они молча лежали на кровати и наслаждались пребыванием в раю площадью тридцать квадратных метров.

Оформление нового паспорта в районном отделении милиции заняло неделю.

За это время Пантелей изучил брошюру, выданную начальником отдела кадров, — «Этикет “Времени перемен”. Для внутреннего пользования». Ничего особенного, обычная чепуха — корпоративный дух, личное в жертву общему, неразглашение информации… Впрочем, Пантелея поразило пристальное внимание к досугу сотрудников. Секции, культпоходы и прочие мероприятия отнимали все время после шести вечера. Вроде бы и не на работе, а обернись — вот он ты, гантелями машешь или дремлешь в зрительном зале.

Привыкнуть к такому графику фрилансеру сложно.

Пантелей избегал наемной работы еще и из боязни стать посмешищем. Новые коллеги, как в свое время одноклассники и однокурсники, за глаза будут издеваться над «уродцем».

Плавали, знаем. Чужая неполноценность — отличный повод для гордости.

Ничего, главное продержаться первый месяц. Потом — втянемся… или втянут.

В паспортный стол Пантелей шел, как на каторгу. Ждал длинных очередей в пыльных коридорах и глумливых взглядов. Но больше остального боялся досужих разговоров, заведенных от безделицы, словесного мусора.

Ждать не пришлось вообще. У входа встретил помощник Грязуна и отвел в угол возле лестницы, где стояли еще четверо будущих сотрудников корпорации. Трое — зажатые, переминающиеся с ноги на ногу молодые люди и скромно одетая девушка в туфлях со стоптанными каблуками. Сотрудник отдела кадров повел новобранцев на второй этаж. Впустил в кабинет, где сидела бледная от тоски женщина. Она сверилась с фотографиями и выдала новые паспорта.

В погожий апрельский день Пантелей Крошка вышел Павлом Петровым. У ворот ждал микроавтобус, готовый везти бывшего художника и будущего дизайнера в одном лице на новую работу. Перекрещенные коллеги заняли места раньше, Павел по привычке плелся.

Ступив на подножку, он вдруг заметил, что прошел от крыльца до автобуса совершенно без хромоты. Отныне послушная правая нога охотно приняла вес тела, и Петров очутился в душном салоне, как в новой жизни.

Машина подъехала к офису. Помощник Грязуна увел подопечных в сторону от стеклянной «вертушки», за угол здания. Спустились в подвал, где оказалось просторное и чистое ателье мод. Мужчинам выдали по два костюма (светло- и темно-серого цвета), по три рубашки (белая, черная, голубая), пять галстуков и две пары туфель с острым носком. Девушку увели одеваться в отдельную комнату. На спутников Петрова обновки сели ровно и красиво. С Павлом пришлось повозиться: обмеряли, подшивали, бегали на склад и опять обмеряли.

— Очень специфическая фигура, — портной посмотрел так, что клиенту стало стыдно.

Швец также весьма походил на Грязуна, лишь мелкие черты не позволяли назвать портного и начальника отдела кадров одним человеком. Об этом Петров, понятное дело, смолчал — не хватало еще вызвать гнев раздосадованного мастера.

Павел пожал перекошенными плечами, да и только.

Спустя час одетый в «униформу корпорации» Петров поднялся на пятый этаж, где располагался отдел дизайна и верстки. Его шеф, не менее похожий на Грязуна, чем остальные начальники, провел Петрова по огромному светлому залу, разделенному перегородками рабочих мест:

— Внимание, новый сотрудник отдела. Петров Павел. Знакомьтесь.

Мелькали типичные серые пиджачные спины, голубые воротнички, светлые блузки и вишневые галстуки. Если смотреть на помещение сверху, можно увидеть занимательный узор из мужских и женских проборов. Сотрудники отзывались на представление новенького дежурными улыбками, мягко жали руку, называли свои имена и фамилии. Тут же отворачивались и сливались с обстановкой. Как на подбор, всех звали настолько просто, что и не упомнишь: Антон Круглов, Елена Мишина, Иван Бобко, Ирина Поляковская…

Фамилию шефа Петров с первого раза тоже не запомнил.

Такое впечатление, что в отделе кадров существуют корпоративные святцы, откуда Грязун черпает ФИО для соискателей вакансий. Вдруг кто-нибудь спросит: какую фамилию выбрать? А в ответ ему: на то есть отдельная директива!

Пока шли, Петров не заметил ни одного косого взгляда, ухмылки или шепотка и оттого несколько опешил.

Занял свое место — почти в углу, у крайнего окна, — и включил компьютер. Рука потянулась к кнопке монитора, но замерла. Темный экран показал отражение лица: ровного, с правильными чертами, в чем-то симпатичного.

Первые две недели работы ничего страшного не принесли.

Вставать приходилось раньше, ложиться спать — тоже, но это к лучшему: порядок еще никому не мешал. Павел Петров ощутил жизненный тонус, поймал рабочее настроение корпорации и старался следовать пунктам «Этикета “Времени перемен”».

В офисной работе оказалась благородная сумасшедшинка: успеть, обогнать, угодить…

Корпорация занималась практически всем, из чего выжимается прибыль, — от металлургии и химпрома - до телевидения и издательского дела. Петрова вкрутили винтиком в кожух гигантской машины с маленьким, но четким заданием — держать участок обшивки. Художник назвал бы работу тоскливой рутиной, дизайнер — непыльной халтурой. Оба по-своему были правы.

Подружиться с коллегами не удалось — никакие связи, кроме производственных, соседей по комнате не интересовали. Сослуживцы здоровались и прощались, обменивались информацией. На отвлеченные темы общались общими фразами, вроде «это не мое дело», «да, я тоже слышал», «ну, это кому как кажется». В курилках мужчины говорили о футболе, женщины обсуждали фильмы и сериалы.

Какие там сплетни…

От скуки Павла спасала работа — тоже скучная, но поглощающая время.

«Сотрудник Петров, зайдите в кабинет начальника отдела дизайна и верстки», — в углу монитора появилось окошко корпоративного информатория.

Петров пошел твердой, слегка молодцеватой походкой к матовой двери в торце дизайнерского зала.

Начальник имел обычное «рабочее» выражение лица — упорный взгляд в монитор, губы — прямой линией. Словно весы, на чаши которых поставили равные грузы.

— Садись, Петров. Смотри.

В верхнем углу кабинета заработал телевизор — смонтированная черно-белая запись трех камер центрального холла.

На стенде висит плакат. Проходящие мимо задерживаются и смотрят. Сквозь забивающий микрофоны гул прорываются смешки и откровенный хохот. У смеющихся исчезают серые деловые костюмы, прически и макияжи — перед плакатом остаются разношерстно одетые мужчины и женщины. Конфузятся и отбегают от стенда, уступая место иным любопытным. Многие обходят пятачок и остаются в прежнем виде. В конце записи сотрудники охраны снимают плакат. Будничная суета восстанавливается.

Рассматривать изображение на плакате Павлу было без надобности — он сам его рисовал накануне. Шеф попросил сделать «молнию», напоминающую сотрудникам о необходимости срочно пройти флюорографию. Петров нарисовал рентгеновский снимок человека в буденовке, тычущего в зрителя костлявым пальцем. Сверху написано «Срочное фото», ниже — мельче: «Вопрос из легких: ты прошел флюорографию?».

— И как это понимать? — начальник указал на потухший экран.

— Я думыл, так з′помниться лучшы.

— Петров, давай без самодеятельности. У нас серьезная организация, ты в ней работаешь не первый день. Представь, зайдет человек в офис, увидит твои художества и скажет: «Как же? Говорили — офис солидной корпорации, а здесь такое нарисовано…». Что прикажешь отвечать? «Извините, наш новый дизайнер шутит»? Гость не поймет, ибо несерьезно это, безответственно. А о людях, коллегах своих, ты подумал? Им-то каково — позориться? В общем, на первый раз запишем тебе выговор в личное дело, а на будущее знай: без моего ведома — ни штриха, ни линии!

Проснувшемуся внутри Петрова Пантелею Крошке захотелось вдруг плюнуть и навсегда выйти из кабинета. Но тогда никто не поможет брату Увару, и тот наверняка либо сядет в тюрьму, либо падет жертвой подельников. Такого поворота Лемоша себе не простит, а с грехом на душе жить тяжело.

Надо терпеть.

Эх, Уваха-Уваша… откуда ты взялся на мою голову, шебутной человечище.

— Прышу прщения, большы не п′втырится…

Начальник махнул на Павла, мол, иди отсюда скорее, пока я окончательно не разгневался. За время разговора выражение его лица ни разу не изменилось. Шеф был на рабочем месте, а значит, выполнял служебные обязанности.

Ничего личного.

Петров закрыл дверь кабинета и столкнулся с Сергеем Грязуном. Похожесть начальников была изумительной. Вообще казалось, в корпорации работают одни грязуны.

— Получил на орехи, юморист? — Кадровик подмигнул, но лицо его сохранила обычное нейтральное выражение.

— Ага… — Петров виновато улыбнулся. — Уяснил некоторые моменты.

— А в целом — как? Нравится?

— Нравится.

Павел Петров произнес слова четко и ясно, широко открывая рот. Но осознал это позже — настолько невероятным получилось открытие.

Выходить из прохладного салона автомобиля в июльскую жару было подвигу подобно.

Павел обошел машину и подал руку Кате. Они вошли в подъезд высотного дома, с которого дожди еще не смыли строительную пыль.

— Это мое новое жилище. Смотри, как здорово!

Типичную квартиру с типичной планировкой еще до въезда обставили типичной мебелью и бытовой техникой. В отличие от прошлого обиталища художника, в квартире царили порядок и чистота. Во многом благодаря визитам штатной уборщицы, но и сам хозяин проявил бог весть откуда взявшуюся аккуратность. На четвертый месяц работы во «Времени перемен» творческий бедлам разонравился Петрову.

— А где твои картины? — Катя обошла квартиру и вернулась в просторную кухню. — Здесь на стенах одни фотографии.

— Зато какие красивые! Вообще-то оформление жилья у нас корпоративное, строго регламентированное, но мне эти снимки нравятся.

— Мне больше нравились твои работы…

— Ты же знаешь, у меня сейчас нет времени рисовать. Я пробовал, честное слово, — чушь какая-то получается. — Павел достал из холодильника пиццу, засунул в микроволновую печь. — Садись ужинать.

Весь вечер Петров охотно говорил — о том, какие сложности возникают на работе и как дружный коллектив их преодолевает. Катя молча кивала. Они с Павлом-Пантелеем будто поменялись ролями болтуна и молчуна.

Легли в постель. Катя прильнула к Павлу, он нехотя, по привычке, обнял ее.

— Ты очень изменился, Лемоша.

— Ну какой я тебе Лемоша? Это — прошлое.

Лунный отблеск рассек комнату, высветив на кровати обнаженные тела.

— Поцелуй меня, Лемоша.

— Давай спать, завтра рано на работу. Спокойной ночи.

Он повернулся на спину и уставился на фотографию, по которой плясали лунные блики. За стеклом на картинке изображен офис «Времени перемен» с высоты птичьего полета, не иначе — вертолетная съемка.

В отсвете блеснули глаза Петрова. Левый больше не косил.

Если бы в квартире Павла Петрова (с сентября — художественного редактора отдела дизайна) висели две фотографии хозяина — до поступления на службу и в нынешней должности, — сторонний наблюдатель мог бы подумать, что это два разных человека. От прежнего затравленного дурныша осталась легкая сутулость, которую Петров уничтожал, расправляя плечи.

Поначалу обязательно-принудительные тренировки мини-футбольной команды казались бесполезными. Павел приходил, прятался в углу зала и лишь наблюдал, как бегают товарищи. Они настолько были похожи между собой, что никакой формы не нужно. Но она у команды «Время перемен» была и, надо заметить, самая лучшая по качеству форма, какую можно найти в городе. Со временем тренер стал привлекать пугливого квазимодо к разминке и игре. Вопреки ужасным предчувствиям, партнеры отнеслись к Петрову уважительно. В игре на него особо не надеялись, но и не ругали за ошибки.

Где Павел проявил себя без посторонней помощи, так это в тире. Начал с воздушных ружей, перешел на пистолет Марголина. Спустя время инструктор доверил Петрову спортивно-тренировочный «Байкал», а затем и боевой «Макаров».

В стрельбе, как и в рисовании, важно набивать руку.

Тренировки, еженедельные обследования у врача и прием прописанных лекарств перевели хилого и кривого дизайнера из «среднего рода» в мужской. Помогла и самоуверенность, появившаяся после первой зарплаты и растущая с каждым месяцем, как плесень в немытой чашке. Способность позволить многое действовала на молодого здорового человека волшебно. В парикмахерской Павел стал завсегдатаем, в свободные от тренировок дни по корпоративной карте ходил в бассейн и на теннисный корт. Иногда начинал день с утренней пробежки — если вставал пораньше и не спешил в офис.

На остальное времени не хватало. Вольное рисование забылось (этого добра и на работе хватало), встречи с Катей стали совсем редкими.

Итак, осенью карьера исполнилась новым смыслом. Его вкус, отдававший когда-то горечью, ныне имел манящий и пикантный смак.

Вертя этот привкус на кончике языка, Павел Петров вошел в очередной рабочий день сквозь стеклянную вертушку офисного здания. Поднялся в отдел, сел за стол и услышал в глубине комнаты голос.

Обернулся.

И увидел ее.

Брюнетка Алла ничем не выделялась из прекрасной половины сотрудниц отдела. Разве только тем, что корпоративные стандарты внешности были ей к лицу. Во всяком случае, так думал Петров. И без того похожих женщин-коллег уравняли косметика и фирменный стиль одежды. Аллу перевели в дизайнерский отдел около двух месяцев назад, но Павел ее не замечал. Он вообще мало обращал внимания на девушек в офисе — сначала из-за комплекса неполноценности, потом — из-за эйфории от победы над ним.

Из ступора Петрова вывел сигнал информатория: «Сотрудник Петров, зайдите в кабинет начальника отдела дизайна и верстки».

К шефу Павел вошел с поднятой головой — причин для беспокойства он не находил.

— Садись, Петров. Смотри запись.

Старший дизайнер вскинул брови и перевел взгляд в верхний угол кабинета. Там зажегся экран телевизора. Чем это решил удивить начальник?

Камера крупно показывает рабочее место Петрова. Дата в углу экрана — сегодняшняя, снято несколько минут назад. Павел подходит к столу, включает компьютер и оборачивается к середине комнаты. Долгое время стоит неподвижно, превращаясь из статного мужчины в покореженное бесполое нечто — кривое и горбатое. Приходит в себя, читает сообщение на мониторе и выходит из кадра.

Экран погас.

— Осторожней надо быть с чувствами в служебное время. — Начальник отдела изучал бумаги с нейтральным видом. — А то, не приведи случай, зайдет в комнату заказчик, увидит это безобразие и спросит: «Что же это за человек у вас работает?». Как мне ему отвечать? «Это — старший дизайнер нашего отдела»? «Не может быть! — воскликнет заказчик, — в таком серьезном учреждении служит настолько мерзкий тип? Да еще и в должности старшего дизайнера?! Нет, мы отказываемся сотрудничать с вами».

Петров прекрасно понимал: шеф преувеличивает — такого диалога не будет. Но на то и начальство — чтобы замечать проступки и предупреждать скандалы.

— На девушку засмотрелся. — Алиби Петров не придумал, поэтому сказал правду.

— Это правильно, это я одобряю. — По-прежнему нейтрально ответил шеф, не глядя на подчиненного. — Здоровая женщина, репродуктивного возраста, хороший специалист и… — тут начальник все-таки поднял взгляд на Петрова, — …привлекательная. Замечательная пара тебе, Петров. Действуй, разрешаю. Но — во внерабочее время. Конфузов мне твоих боле не нужно, запись могу увидеть не только я.

Шеф показал большим пальцем на верхний этаж, собирая этим жестом воедино всех одноликих начальников корпорации.

— Потом меня спросят: «Почему это вы, уважаемый, допустили расхлябанность подчиненных?». Мне ничего не останется, кроме как ответить…

— Спасибо за предупреждение, я понял.

Когда Алла вернулась после обеденного перерыва, у нее на столе лежал светло-красный букет роз. Девушка взяла цветы, понюхала и без тени эмоций поставила в вазочку с эмблемой корпорации.

Ни взгляда в сторону Петрова.

Павел смутился, но взял себя в руки — не хватало еще второго за день видеопросмотра в кабинете начальника. Волновался до конца рабочего дня, пока в 18.01 на мониторе не появилось личное сообщение информатория: «Спасибо. Алла».

Из офиса они вышли под руку. Свою машину девушка сдала в сервис, потому с удовольствием согласилась на предложение подвезти до спорткомплекса. По пути: у Петрова — бассейн, у Аллы — эстетическая гимнастика.

Когда вышли после тренировки — оба в хорошем настроении, с влажными прическами, — Павел предложил девушке подбросить ее до дома.

Адреса совпали: Алла жила в том же подъезде, семью этажами выше.

Ехали молча, стараясь не показывать друг другу заинтересованность, чтобы не «превратиться» и не спугнуть очарование замечательного осеннего вечера.

Во дворе на лавочке ждала Катя. Только сейчас Павел заметил, что не включал телефон после разговора в кабинете начальника.

— Здравствуй, Лемоша. — Катя перевела взгляд на Аллу. Ее круглые колени мелькнули в проеме перед тем, как Павел закрыл дверь авто. — А я тебе звонила…

Алла одернула юбку, повесила сумку на плечо и взглядом оценила Катю: не соперница. Взяла Павла под руку. Он смутился, опустил очи долу и пробормотал невнятно, почти как до работы в корпорации:

— Катя, ты, н′верное, не приходи больше… хочешь, живи в моей старой квыртире… всегда живи, я тебе ее дырю.

Маленькая тонкая Катя задрожала, как сухая травинка на зябком ветру. Надулись щеки, губки задрожали. Брызнули слезы. Безобидное существо — она так и не решилась на пощечину, просто развернулась и пошла вон, бросив по пути:

— Дурашка ты, Пантелей!

Алла и Павел проводили несчастную взглядами и направились к Петрову.

— Что за имя такое — Лемоша?

Бывший некогда Пантелеем проглотил комок, который пошел ниже, растворился в груди и исчез навсегда, вместе с сутулостью.

Из лифта Петров вышел человеком совершенной внешности.

— Глупое прозвище. Грехи молодости.

Пока кипел электрочайник и крутились блюда в микроволновой печи, Павел показывал гостье свои давнишние работы. Она бездумно вертела их в руках, перекладывала из стопки в стопку, иногда вела бровью.

— Какой чепухой ты занимался раньше… — она отбросила последний рисунок и заметила фотографию на стене. — Прелесть! У меня дома такой не повесили.

Павел собрал рисунки. Долго думал, куда бы их спрятать. В конце концов, свернул трубочкой и сунул в мусорное ведро.

Вечер провели в корпоративных традициях: ужин, медленные танцы, близость…

…оба дошли до пика наслаждения.

И надо же было Алле мельком глянуть в зеркальную стену шкафа-купе! Увидела на себе корявого монстра, неумело елозящего тазом, закричала, сбросила чудовище на пол. Собрала вещи, какие успела найти. Как была, голышом, побежала домой.

Павел едва успел проводить взглядом кривоногую прыщавую девицу. Где-то он ее в таком обличье уже видел, однако вспомнить никак не мог.

Память не желала выдавать из своих недр образ скромно одетой девушки в туфлях со стоптанными каблуками.

— Подумаешь, не очень-то и надо, — Петров пришел в себя и теперь пускал дым в октябрьскую ночь, поигрывая бицепсами. — Одна сбежала, другая прибежит. Все они одинаковые, как рисунок на шкуре у зебр.

Пульнул окурок в холодное звездное небо и забавы ради набрал номер Кати.

Три длинных гудка, потом — короткие.

В темном воздухе летали крупинки первого снега, несомого безжалостным сумасшедшим ветром. Петров закрыл окно и вернулся к компьютеру.

Пришлось остаться сверхурочно — в корпорации это приветствовалось. «Горит» проект, за работой линейных дизайнеров нужно следить лично: они нахомутают, а по шапке получит старший. Стоять над душой надобности нет — авторитет Петрова достаточно высок для младших сотрудников.

Подключился к модулю и сам взялся за рутинную штриховку — так будет быстрее. Настолько ушел мыслями в работу, что не заметил, как сзади кто-то подошел и положил ладонь на плечо.

Обернулся — Катя.

Она стояла такая маленькая в большой комнате огромного офиса, что рассмотреть ее можно было лишь вблизи. Легкая синяя курточка, красная вязаная шапка, джинсы и тяжелые ботинки — каждая деталь в отдельности казалась тяжелее обладательницы.

Катя улыбнулась и протянула Павлу ключи на брелоке с белой зеброй:

— Я уезжаю. Домой, в Подол.

Петров развернулся на стуле и взял ее ладонь — ледышку размером с брелок. Встал и властно обнял Катю: не любя — с одолжением. Принял ключи, положил в карман.

— Наверное, так лучше. Езжай.

Катя уткнулась в широкую, пахнущую дорогим одеколоном грудь.

— Ты так изменился, Лемоша. Настолько, что это уже не ты. Превратился в зебру, с полосками, как у всех.

— Мне нужны были деньги…

Необходимую сумму Павел собрал недавно. Вот-вот собирался передать ее Увару, но тот, подлец, не отвечал на звонки. Петров прошелся по братцевым дружкам — те за последний месяц Уваху не видели; где он — не знают, и знать, короче-чисто, не желают.

Бог с ним, нужно будет — сам обратится. Деньги есть, отдать не жалко.

Однако покидать «Время перемен» Павел Петров не собирался. Появилась перспектива занять место замначальника отдела. Парень провалился на пустяковом поручении.

Да вот он, за третьим столом от окна — крутит модель в программе.

Если обтереться, присмотреться и наловчиться, то и самого шефа на промашке подловить можно. Тогда — здравствуй кресло начальника «всея верстка и дизайн».

Пока Павел прокручивал в голове картинки светлого карьерного будущего, Катя утерла ладонью слезинку, подхватила клетчатый баул и потянула его к выходу.

— Постой, — сказал Павел вслед. Катя повернулась, ожидая главных слов, которые говорятся на прощание. — Как тебя сюда пропустили?

Катя поставила сумку, взяла ее другой рукой:

— А внизу никого не было. Я так прошла.

Изящная фигурка, перекошенная тяжестью ноши, исчезла в дверном проеме.

Некому было обратить внимание, что в комнату входила серая мышка, а вышла глотающая слезы миловидная девушка.

Павел подошел к окну и посмотрел вниз, на освещенную прожекторами стоянку. Как это — никого не было? На вахте что, с ума сошли? Кроме машины Петрова стоял потрепанный седан. Лучи света пересекались острыми черточками-снежинками — так штриховка заполняет графические объекты.

Погода нагнала тоску и безысходность.

Сейчас из вертушки выйдет Катя, Павел мысленно с ней попрощается и вернется к работе, которая есть отличное лекарство от всякого рода уныний…

…Прошло десять минут. Катя не выходила.

Слишком много странностей для одного вечера. Петров вышел к лифту, нажал кнопку вызова. Двери открылись, впустили пассажира, лифт плавно полетел вниз. За эти секунды Павел успел подумать о том, какого, собственно, черта, он лезет в дела охраны.

Когда двери открылись, старший дизайнер сразу понял: вмешался он зря.

В противоположном конце холла, возле охранного пункта, на коленях стояли двое охранников и Катя с заклеенными скотчем ртами. В центре зала, возле информационного стенда, валялась клетчатая сумка. Павел приметил — девушка неуловимо изменилась, но осознать перемены не дал страх и молниеносность последующих событий.

Заложников на прицеле держали двое в масках, одетые в черное. В руках — по пистолету. Пока Петров рассматривал обстановку, один из черных наставил дуло «Макарова» и приказал выйти из лифта.

А ведь только проскочила мысль: нажать кнопку и умчаться вверх.

Испугался, вышел. Двери закрылись.

— Иди сюда! — хрипотцой скомандовал первая маска.

— Только медленно, — добавил второй, голос которого показался Петрову знакомым.

Павел поднял руки и сделал шаг. Потом еще один.

Колени задрожали. Правая нога начала прихрамывать.

Внутри у Павла самое естество перемешалось с внутренностями организма, затронуло оба мозга и тяжестью опустилось в желудке. На светло-серых брюках, под ремнем, расплылось пятно. Брови не справлялись со струями пота, он заливал глаза. Члены поразила ватная беспомощность.

Это — не страх. Это страшнее страха.

Что будет с карьерой?

Жаль, не успел отдать Увару деньги.

Матери обещал позвонить еще в прошлом месяце.

Бедная Катя, ее-то за что?

Господи, в кого я превратился?..

…гысподи, в кого я пр’вращаюсь?!

На пути к пистолетному дулу Павел Петров постепенно принимал облик Пантелея Крошки. К пункту охраны добрел чахлым ничтожным калекой, каковым существовал без малого год назад.

Вторая маска опустила оружие:

— Пантелей, ты, что ли?

Крошка утер потекшую слюну.

На улице завыла сирена, скрипнули покрышки.

— Я, Увыха…

По ту сторону стеклянной вертушки прокашлялся мегафон. Объявил, что здание оцеплено и приказал сдаваться.

Первая маска выстрелами разбил окно и стал перекрикиваться с милицией.

Увар отвел Пантелея в сторону.

— Мы приехали банкомат чистить, здесь жирная точка, по-любому. Пока возились, упыри эти набежали, — Увар пистолетом показал на охранников. — Рвать отсюда надо бы, так Кислый говорит: прикрой, недолго осталось. А они, ушлые, по машине стрелять стали, колеса пробили. И главное — сигнализацию, ять, успели включить. Куда нам? Мы не хотели проблем, Пантюха, честное слово! Хотели просто деньги вынуть! Ты матери только не говори, ладно?

Увар тряс Пантелея за плечи, будто хотел вдолбить признания. Тот качал головой — то ли от согласия, то ли по инерции.

— А я т’бе деньги сыбрал…

К ним подбежал Кислый, оттолкнул Пантелея и начал ругаться с Уваром. Деталей Крошка-младший не понял — в голове шумело и дребезжало, как в разбитой шарманке. Ясно вырисовывалось одно: положение у налетчиков аховое. Путей к отступлению нет. Такой ход событий они не предполагали, потому находились в нервном замешательстве. Первая маска в пылу спора нацелил пистолет на подельника, но Увару стоило повысить голос, и Кислый спасовал.

Потом оба замахали оружием в сторону Пантелея. От каждого жеста Крошка дергался, как от летящей пули, будто хотел закрыться.

Налетчики подошли к Пантелею и подняли его на ноги.

— Слышишь, брат, расскажи, как у тебя получилось превратиться? — Увар смотрел так, что сомнений не было: вопрос жизни и смерти. — Если бы и у нас получилось, мы бы вышли. Типа мы — заложники, нас отпустили. С вами-то потом разберутся…

— Прывратиться… — бездумно повторил Пантелей.

Высвободился из рук бандитов и подковылял к заложникам. Думал присесть на корточки, но упал рядом с Катей. Теперь увидел точно: она стала другой, невероятно симпатичной. Новая красота была очевидной даже в унизительном положении пленницы.

Пантелей и Катя стояли на коленях: в одних глазах — ужас и покаяние, в других — слезы прощения. Крошка повернулся к бандитам:

— Прывращаться — долго.

Посмотрел на пистолет в руке брата. Перевел взгляд на прорези в масках и увидел испуг. Оттого почувствовал себя смелее, словно бравада перелилась из налетчиков в корявое Крошкино тело. Пробрал стыд за пятно на штанах. Встал, застегнул пиджак — так было видно только часть мокрого места.

— Есть к’роткий путь…

Никакие деньги этих зарвавшихся пацанов не спасут. Они зашли очень далеко по дороге превращения из человека в преступника. Их неспособны изменить ни радость, ни любовь. Только страх и боль.

Большой страх и жуткая боль.

Страха они хлебнули достаточно…

Пантелей подошел к Кислому, молча взял оружие. Потом забрал пистолет у брата. Оба налетчика подчинились — от безысходности движения их стали вялыми. Пантелей осмотрел оружие и снял с предохранителя ствол Увара.

Выстрелил в правое плечо Кислому. Тот с криком упал и заерзал на полу.

Увар попятился.

— Прысти, Уваха.

Выстрел отбросил брата к огороженному пластиковой стенкой пункту охраны. Увар схватился за ногу, выше колена, и оперся спиной на перегородку.

После выстрелов на улице с новой силой заскрипел мегафон. Захватчикам дали три минуты на размышления. Иначе — штурм.

Увар снял черную маску — стало тяжело дышать. Под ней оказалось лицо не лихого грабителя, но кроткого парня, которому нестерпимо больно. Физия стала похожей на человеческое лицо. Жаль, что Увара сделало таким не общество, а его концентрация диаметром девять миллиметров.

Когда болезнь угрожает жизни, всегда необходимо хирургическое вмешательство. Пусть с Увахой и его подельником разбираются профессиональные «врачи» в погонах.

Пантелей бросил стволы и вернулся к пленным. Охранников не тронул, а Катю развязал, отклеил скотч со рта.

Крепко обнял и затрясся, как легко одетый человек на лютом морозе.

Через стеклянную вертушку они вышли на улицу — под прицелы автоматов и телекамер. Кривой, хромающий, горбатый мужчина вел за руку очаровательную девушку. Другой рукой он волок баул, который бился о землю и скрипел швами.

Жалкое и смешное зрелище одновременно.

Лемоше и Кате было совершенно все равно, что думают окружающие.

Спецназовцы вывели захватчиков из здания корпорации. В наручниках шли не бесстрашные террористы, а нашкодившая шпана — с красными от боли и слез глазами.

В кабинете начальника отдела кадров царила рабочая атмосфера, венцом которой сиял сам Сергей Грязун.

— А, Смирнов, если не ошибаюсь? Заходите.

— Крошка. То’сть, Петров.

Грязун вскочил из-за стола, подбежал к Павлу и долго тряс ему руку.

— Очень рад. Очень. Наслышан о вашем героизме. А негодяев из службы охраны мы уволили. Бездельники! О-о, а вас-то как покоробило… ну, ничего — дадим отпуск, путевку в санаторий, в Турцию, поправите там здоровье. А спросит кто, мол, чего это во «Времени перемен» сотрудники так плохо выглядят, а вы возьмите и ответьте: «Это производственная травма. Пустяки, через месяц буду как новенький!». Заявление об отпуске я вам прямо сейчас подпишу, давайте…

Петров-Крошка протянул помятый листок.

— Это обхыдной.

Бумага легла на стол. Грязун посмотрел на печати и подписи, скривился.

— Что ж вы, голубчик, зачем же? Сразу президенту на подпись… нужно было посоветоваться; зайти, поговорить, я бы вас убедил. Понимаете, два раза у нас на работу не берут. Теперь я просто вынужден подписать. Вы поймите, ведь если не подпишу, меня спросят: «Почему вы, господин Грязун…»

— Не спросят. Пыдписывыйте.

Бормоча что-то об утраченных перспективах, талантливых сотрудниках и сложностях с поиском работы, Грязун поставил закорючку на обходном и скрепил ее ровной печатью.

— Прощайте, господин Петров.

— Крошка. Я уже подал заявление о смене фамилии, — легко, без запинки произнес Пантелей. Будто прожевал кашу, набитую за щеки.

С трудовой книжкой в руках он спустился на цокольный этаж и увидел ее.

— Катя?

Сначала девушка не обратила на него внимания. Потом присмотрелась, узнала знакомые черты и бросилась на шею, целуя любимого.

— Лемошка! Теперь ты свободен?

Пантелей обхватил Катю за талию и покрутил вокруг себя:

— Нет, теперь мы оба свободны.

На пути к вертушке остановились возле большого зеркала. Из отражения в реальность смотрели двое: тоненькая, изящная красавица, осторожно переминающаяся с ноги на ногу из-за непривычных каблуков, и статный мужчина с ясным, чуть застенчивым взглядом; правое ухо мужчины мочкой вросло в щеку — от рождения.

Пантелею и Кате предстоит прожить свою жизнь, непохожую на другие. Хватит времени и переодеться, и перемениться.

Впереди — долгий путь.

И начали они его с пешей прогулки до трамвайной остановки.